Владимир Ешкилев: «Украинской литературе не хватает метафизики»

Расскажи про книгу «Император наводнения».

Меня тупо тянет на историческую романистику. Это какое-то больное тяготение, но тем не менее, оно происходит. У меня есть пару любимых периодов в истории, один из них – 17-ый век, барокко. Огурцы здоровые, ангелочки с жопами и всё такое прочее.  Прежде всего, барокко анти-эстетично.  Посмотреть хотя бы на Михайловский монастырь или на колокольню Святой Софии – и сразу хочется блевать. Сразу видно, что это - анти-искусство. Поэтому я чувствую в этом основания для постмодернизма. Барокко – это историческая блевотина, которая предшествовала постмодернизму. Казаки, рыцари, ведьмы, всякое там намучено, и меня пошло тянет на историческую романистику этого периода. 

Историческая канва романа «Император наводнения» - это семь дней июня 1648 года: начало войны Богдана Хмельницкого, пару дней перед Пилявской битвой. События происходят в селе, которое в первоначальном варианте называлась Дупа, а в итоге Змиивка. Типа село Гадюкино, где вечно идут дожди. Мимо этого села идет человек, который называет себя паломником в Иерусалим. На самом деле, это беглый монах, который спер какое-то зеркало и хочет его где-то продать. Зеркало в барочной раме, большое, тяжелое. Он попадет под движение войск и боится, что его все это просто сомнет. Он прячется в лесу. В этом лесу начинают происходить разные события. Открывается параллельная реальность, монах попадает в другой мир, который называется очень мило - Опадло, и там все впадло. Там нет свободы выбора, там все должны стать на сторону или добра, или зла. Это черно-белый мир, где все предопределено.

Роман – это притча о предопределенности. Насколько человек свободен в своем выборе, может ли он из этой предопределенности выйти куда-то или он должен следовать предопределенности до конца? Делая несколько попыток вырваться из предопределенности, герой понимает, что это бесполезно и ему следует плыть по течению. Он плывет по течению, и оказывается, что в конце этого течения не победа добра над злом, или зла над добром, а просто какая-то херня. Пустота, выхода из которой нет, которая тоже есть тупик.

Роман – философская притча. Хотя, когда я говорю такие слова, как «философская притча», то это тоже тошнотик, это всё не то, это какое-то мое ощущение.

Когда я писал роман, я тоже плыл по течению, я понимал, что хочу я или не хочу, а меня сносит в этот унитаз, который называется предопределенность. И это ощущение я пытался передать каким-то текстом.

Владимир Ешкилев (Фото: Н.Машарова)

Что за издательство?

Издательство «Пирамида». Оно соблазнило меня своим названием. Пирамида – это же гробница. Издаваться в «Пирамиде» - значит издаваться в гробнице, и быть мертвым писателем. Мне нравится мертвость. Все, уже приплыли. Я издался в «Пирамиде». Я уже мумия.

Люди из издательства пошли мне на встречу. Я хотел твердую обложку – сказали «пусть будет твердая». Для меня это было принципиально. Если это гробница, саркофаг, то и обложка должна быть твердая. Если обложка мягкая, то писатель ещё не совсем мертв, он вампир. Из-под мягкой обложки он вырвется и начнет пить кровь, а твердая обложка - это уже всё.

Этот проект кажется мне хорошей провокацией. Здесь стоит вспомнить мою ненависть к старому классическому украинскому историческому роману. Не люблю я эти исторические романы типа «Ивана Лэ». Мой роман перечеркивает и посылает в жопу всю предшествующую ему историческую романистику. 

Первая такая попытка была предпринята в «Адепте», но там я просто стебался. Это был добрый смех, стеб над традициями исторической романистики. Стеб не только над украинской, но и над русской, над европейской исторической романистикой. Она вся тупая.

В романе «Император наводнения» злость фонтанировала, и поэтому книга по-черному все это перечеркивает.

Естественно, роман вызвал классную реакцию традиционной литературной критики. Например, литературный критик Евгений Баран написал статью, которая каждым своим словом вбивает гвоздь в гроб этого урода Ешкилева. Написал, что Ешкилев вообще не умеет писать, не умеет писать на украинском языке и, мол, не понятно, зачем роман был написан. То есть, текст не был понят. Я рад, потому что если текст понимается, то это уже такая степень мертвости текста, что дальше ехать некуда. Если читают и говорят «зачем это написано», то у этого текста есть шанс на выживание.

У издательства «Пирамида» есть телефон. Это не просто гробница, но и гробница с телефоном, а значит, все-таки что-то из этой гробницы может вырваться за её пределы.

Владимир Ешкилев (Фото: Н.Машарова)

Почему «Владимир Ешкилев», «литературный террорист» и «сраный провокатор» – синонимы?

Наверное, это потому, что видели передачу по телевиденью на «1+1», где я сказал фразу, которая потом повторялась много раз в рекламных роликах. Я сказал, что Украине нужен Че Гевара.

Я думаю здесь есть ещё один пласт. Многие мои литературные враги хотели представить меня в качестве чистого провокатора. Показать, что за моими провокациями не стоит ничего, кроме самой провокации. Часть наивной и доверчивой публики повелась на этот базар и, вероятно, это всё повторяют. Такая публика – это село, которое дорвалось до Интернета и понимает слова «провокатор» и «террорист» потому, что слова эти близки к политике. Такие люди мыслят категориями политики, а не категориями искусства. То, что я пишу, к политике не имеет никакого отношения. Мои тексты анти-политические, они отрицают политику.

Я не скрываю того, что иногда могу быть террористом в искусстве, но террористом бело-пушистым, который  если и подкладывает плюшевую бомбу, то это бомба не убивает, а просто разрывает задницу тому дискурсу, под который подложена. Он живой, ему просто трудно срать. Мой терроризм – это терроризм по разрыванию задниц. Я не хочу убивать. Я даже хочу, чтобы «Литературная Украина» выходила. Без неё будет скучно. Я не хочу ни чьей смерти…

У тебя есть очень конкретный скептический взгляд на ситуацию в украинской литературе.

В современной украинской литературе происходят крысиные бега. Вся литература бежит по кругу традиционализм-модернизм-постмодернизм-традиционализм. Из этих крысиных бегов украинская литература не может вырваться на скоростную прямую. Почему? Украинской литературе не хватает метафизики. Украинская литература больна отсутствием метафизики. Она если и появляется, то в пародийном аспекте. В романе «Дэпеш Мод» Жадана протестантский проповедник – это комическая фигура, он смешон. И такая пародийность метафизики встречается у многих. Если в романе встречается персонаж, пропагандирующий эту метафизику, то он заведомо урод, и, естественно, его метафизика носит тупиковый характер.

Если метафизика появляется в традиционной литературе, то она настолько пафосна, это настолько тупая проповедь, что такая метафизика тоже мертва.

Пока в украинской литературе не появится живой и здоровой метафизики, до тех пор это будут крысиные бега. Они могут дать коммерческий успех, эти книги будут покупаться, они будут порождать брэнды, такие как Забужко или Андрухович, но нет и не будет прорыва, нет чуда, как с Толкиеном. Люди его читают, видят его мир и хотят там жить. Они его ждали и готовы в него прийти.

Владимир Ешкилев (Фото: Н.Машарова)

Мощнейший потенциал, который был в Украине в 18-ом веке…Паисий Величковский, его окружение, митрополиты, Киево-Могилянская Академия… этот весь метафизический потенциал вобрала в себя Россия, она смогла в себя это принять. Это византийское наследие исихастов пошло туда на Север через Украину, но здесь никто не удержал его, не поймал в сети. Сковорода занял индеферентную метафизическую позицию. Он не строил ничего, он ушел в своеобразный Дзэн. Он не создал за собой ни школу, ни учеников. Он оставил лишь личный пример, которым никто не воспользовался.  Тысячи его последователей не пошли по дорогам Украины. Этот фундамент без метафизики – это гнилой фундамент нашего крысиного бега. Литература – это спекуляция на теме метафизики, да? Но если не над чем спекулировать, так нет и качественной спекуляции.

Задумываясь о будущем, как что-то может вырасти на бесплодной почве?

Что имеем, то и выросло. Выросло на занесенных ветром клочках гумуса, где-то на российской метафизической почве, где-то – на европейской. Куст на крыше вырастает не потому, что там слой чернозема, а потому что туда ветром заносит грунт. Но то, что вырос куст, не означает, что может вырасти дуб. Куст у нас и растет.

У куста есть какие-то шансы выползти в мир?

У меня нет рецептуры лечения. 

Тогда вернемся к молодости украинской литературы. Какими ты видишь молодых украинских писателей? Видишь ли ты свет в конце тоннеля?

Прежде всего, я вижу очень талантливых людей. Тот же Дэрэш, та же Карпа. Это талантливые люди, но,  опять же, - это кусты на крыше. Дэрэш – за ним же нет никакой традиции. Это синтез Лавкрафта, Кинга, Издрыка, ещё чего-то… Столпа нет. Сам по себе он очень талантлив, очень интересен, но сможет ли его романистика, которая тяготеет к метафизике (не коренной, а ветровой, эольной метафизике, проникающей во все поры мира), стать корнями дерева? Я бы хотел, но есть сомнения.

Владимир Ешкилев (Фото: Н.Машарова)

Расскажи про цикл рассказов, которые ты сейчас пишешь.

Это цикл рассказов, который первоначально назывался «Официантки». Я, как человек не женатый, обедаю и ужинаю в ресторанах. Люблю разнообразие, хожу по разным заведениям. В некоторых из них работают официантками очень красивые девушки, и я создал для себя мир этой сексуальной культуры официанток в Станиславе (Ивано-Франковск – прим. авт.). С некоторыми из этих девушек я познакомился ближе, с некоторыми - не удалось. 

Этот цикл – сублимация эротического толчка, который дали мне эти девушки.

В ходе написания цикла оказалось, что его тематика шире. Тут есть наслоения другой эротики. Сейчас в жизнь приходят новые поколения мальчиков и девочек, они интересны, у них новая сексуальность. Я это исследую по мере своих половых и интеллигибельных возможностей. Получился такой цикл рассказов, который называется «Тайные истоки детского экстремизма».

В центре цикла эротика во всевозможных её проявлениях, эротика с точки зрения…хм…сказать о себе стареющий плейбой – это слишком себя поднять… с точки зрения стареющего извращенца, у которого уже есть колоссальный объем памяти о прошлых победах и поражениях, истории минувших приключений. И вот вокруг него расцветают новые цветы. Он лезет своим грязным рылом это понюхать. Подкладка новых рассказов в фантазиях и исследованиях этого длинноносого нюхателя новых цветов. Те, кто успел прочесть эти новые тексты, говорили, что рассказы читаются гораздо проще всех моих предыдущих вещей. Это нормально. Я стремился к простоте. Меня уже задолбала философская проза. Я хочу, чтобы при чтении кто-то захотел помастурбировать. Мне было бы интересно, чтобы страницы моих книг были закапаны спермой читателя. Это принципиально.

Ты как-то осторожно говоришь. Дети участвуют в этих историях?

Там детей нет. Там есть детский экстремизм. Там эротика взрослая, а экстремизм детский. Я же не назвал цикл «Тайные истоки детского секса». Грубо говоря, взрослые ебутся, а малолетка делает бомбу.

Как ты ждешь спермы своих читателей, так и я жду прысканья твоей спермы в это интервью, поэтому…

Пойдем, где людей нету.

…меня интересует вопрос сексуальности некоторых украинских литературных персонажей. Например, Дэрэш считает тебя наиболее сексуальным персонажем в украинской литературе, если мне не изменяет память. Хотя, может быть, ты ему нравишься просто как писатель. Возможно, у тебя есть свой рейтинг литературной сексуальности?

Дэрэш очень сексуален. В нем есть какая-то особая сексуальность, молодая, свежая.

И всё?

Каждый сексуальный по-своему.

Имена! Ты так любишь имена!

У Покальчука своеобразная сексуальность.

Покальчук инкуб!

Да, это инкубная сексуальность. Это классно. Быть может, он заразил большое количество пишущих людей этим своим драйвом.

Все любят Оксану Забужко.

Тексты Забужко не кажутся мне сексуальными, хотя как женщина она очень сексуальна. Повесть «Дівчатка» - это единственный текст Забужко, который вызывает у меня эрекцию. Хотя история этих девочек дана очень пунктирно, конспективно, хотелось бы большей глубины, в том числе и психологической.

Мне хочется потрогать болезни современной украинской литературы твоими руками. Как ты оцениваешь то влияние, которое оказывает Союз Писателей Украины на развитие современной украинской литературы? Мне Интересен твой взгляд на СПУ, как на этакую творческую куколку.

На сегодняшний день, Союз Писателей Украины превратился в хороший фрагмент украинской литературной жизни. Никакого влияния на украинскую молодежь он не оказывает и уже испортить ничего не может. Интересно само его существование, как отдельного феномена. Где такое сейчас найдешь? Мне интересно читать творчество СПУ, в этом есть невероятная отдельность, заповедник. Мне это нравится. Эти люди живут в своем замкнутом мире. В этом мире есть свои гении, свои негении. Это классно. Я к этому никак не принадлежу. Эти люди могут полагать меня, как инопланетянина. Может даже, как злого инопланетянина из фильма «4 июля», который хочет уничтожить их мир, их планету. Я не хочу, чтобы они исчезали, я хочу, чтобы они существовали. В детстве я очень любил книги про динозавров…

Посоветуй три книжки, которые могли бы стать кирпичиками в строительстве личности.

Библия, Коран, Бхагавадгита

Кого в украинской литературе можно считать демиургом,  истинным создателем миров (кроме Шевченко)?

Подревьянского. Он создал мир. Все его гамлеты, «потворы», другие создания - они живут. Он создал его. Многоликий и живой. Поэтому люди читают и слушают Подревьянского. Это актуально.

Владимир Ешкилев (Фото: Н.Машарова)

Если говорить серьезно, отбросив все глупые и похабные шутки, многие считают, что у тебя дар говорить по-особенному о сексуальности. Я бы сравнил тебя с нежным пауком, который ощупывает её тело.

Я пытаюсь углубиться в это, так как считаю, что здесь одна из тем моей жизни. Так получилось, что с ранней юности я был гиперсексуален.   Мне ещё не исполнилось 15, когда я начал заниматься сексом со старшими женщинами. Моей первой любовнице было 28. До 90-го года гиперсексуальность очень тормозила мою жизнь, она забирала много сил,  я ничего не мог поделать.

В январе 90-го у меня была сильная ангина с осложнениями, после которой это напряжение спало. Тонус опустился до нормального. Ощущение перехода и возобновления сексуальной мощи оставило глубокий след в моем сознании. Это огромный пласт опыта, который я хочу перенести на бумагу. Перенести только то, в чем я не вижу грязи. Это в чистом виде мощь,  это член, который стоит часами, который доставляет радость девушкам. Они плачут, смеются, радуются. Это рай в себе и рай для другого. Это ощущение потока энергии, которая бьет. Когда тебе говорят, что ты лучший любовник, это даже лучше, чем подписывать книги на презентациях.

Я начал писать после ангины, начал сублимировать. Энергия выходит из меня текстуально, а не с потоком спермы…