Шапиропорно

гонзо с клубничных полей

Особенную симпатию в порно вызывает честность. Дело, конечно, не в честности секса. Секс в порно фальшивый и вычурный. Честность порно – это честность иного порядка. Общество в образе пухлой стервозной мамочки гремит скалкой и вопит о морали и нравственности. Романтики теребят слово любовь. Священники теребят Бога. В этом и заключается главная ложь общества – оно не может следовать тому, к чему призывает. Оно уповает на некую хрустальную нравственную утопию, где обитают люди возвышенных чувств и божественной высокодуховности, но каждый, я повторяю, каждый таит в себе сочный «Наполеон» сексуальных фантазий и глубоких эротических желаний. Порно честное, потому что порно подлинное. Порно в каждом. Не в развратниках, но людях – священниках, балеринах, милиционерах, детях. Порно – не жанр. Порно – это засекреченная правда о каждом из нас.

В начале лета в Киеве заговорили о том, что скандальный режиссер Александр Шапиро снимает очередной фильм. Проект под названием «Порно» (рабочее название – «Примитивный взгляд на вещи»), казалось бы, охватил каждого. Стоило мне заговорить об этом фильме с очередным повстречавшимся другом, и оказывалось, что он не только знает о чем идет речь, но, более того, участвует в проекте. Создалось впечатление, что «Порно» Шапиро вышло за рамки кинематографа и стало своего рода сектой, куда ежедневно засасывались десятки киевлян.

Сюжет нового фильма прост как подростковые фантазии – школьники решили снять порно-фильм. А дальше деньги, машины, самолеты, секс и милиция. Цемки-лапки-шейки-рыбки, одним словом.

6.6.06 я спускался по темной лестнице одного из подвалов в центре Киева, где, собственно, и проходила часть съемок «Порно». Над входом в подвал красовалась табличка «Недільна Школа Закону Божого», а ещё чуть ниже сияла икона с Иисусом. В помещении, где по воскресеньям собираются добропорядочные православные бородачи и их паства, кругом разбросаны доллары, медицинские катетеры, капельницы, одноразовые стаканчики и кучи разночинного тряпья: сумок, пакетов, одежды и обуви. Сразу на входе в кремовых креслах спят калачиками двое бледных парней в солнечных очках. Их лица закутаны в капюшоны и столь мило спокойны, что излучают красоту усопших. В первой комнате расфуфыренные блядоватые женщины с помпезным макияжем, краснолицые мужчины с плохими зубами и стеклянными глазами, запах кофе, сигарет и пота. Есть термос и столы с бумажками. Съемочная команда работает круглосуточно, но основная клубничка происходит ночью. Сегодня была очередная тяжелая ночь.

Из-за двери в помещение, где ведется съемка, доносится:
-Представь, если бы Микки Маус делал то же, что и Гитлер!
И следом:
-Тату зачали на зоне!
Хохот.

Со съемочной площадки выходит усталая гигантская женщина. Её толстое тело облачено в дешевое фиолетовое белье с чулками на подвязках. Женщина похожа на мать мира. И на продавщицу из гастронома. Она – это сияние Пролетарского Бога. Она – это макароны и пельмени, пшеница и комбайн. Она – это проданная Земля.

Не разоблачаясь, женщина удаляется куда-то в сторону выхода из подвала.

-Здравствуй, мальчик! – говорит мне какая-то смуглая голова с хрустальными глазами и серыми, будто смазанными слякотью, зубами. Голова морщинистая, хлебная, рабочая. Она осматривает мою куртку, на которой красуется розовая свастика Утиного Рейха, и продолжает:

-Гитлер был неправ, потому что хотел убить всех славян. Но ты белый, тебе можно носить эту свастику. Меня зовут Марио, я звукорежиссер.

Мы пожимаем друг другу руки и знакомимся. Напряжение, как мне показалось, возникшее между нами поначалу, уходит, когда я признаюсь, что пишу в основном о христианстве и порно.

-Идет война, парень,- говорит Марио. - Четвертая мировая война. Это война религий. А нас, белых, осталось всего 2% на Земле. Знаешь, что нужно сейчас миру? Миру нужны герои! Настоящие герои. Такие, как люди, снимающие этот фильм. Мы поднимаем дух народов. Знаешь, почему Beatles великая группа? Не только потому, что они делали гениальную музыку. Это была четверка обычных ливерпульских парней, которые просто собрались поиграть. После них любой рабочий парень Британии мог решиться взять гитару и попробовать просто поиграть. Вот какие герои нужны миру.

Я благодарю Марио за прекрасную прелюдию и пробираюсь на съемочную площадку, где стоит молодой парень, обернутый в плед.

-Так, начинаем, - говорит кто-то из съемочной группы.

Парень сбрасывает плед, и я вижу самый огромный член, который может представить себе человеческое воображение. Такой член бывает только в мифах Древней Греции. Это не просто член. Это Бог Членов – жезл войны и посох мира, жеребец рода человеческого. Член с бурой головкой и набухшими стальными венами настолько огромен, что я начинаю сомневаться в том, что это не галлюцинация.  Господи, да армия чернокожих титанов позавидовала бы такому члену и погрузилась бы в самые болезненные из мужских комплексов. Повсеместно развешенные изображения Иисуса понимают меня в это мгновение. Им тоже не верится. Хотя, казалось бы, кто, как не они, верить обязаны.

Проходящая мимо девушка замечает мой поэтический ступор:
-Это муляж, - смеется она. - Специально для нашего фильма его мастерили в Москве.

Неужели такие члены лепят только бородатые бояре в Москве? Я представил, как этот артефакт покоился на мягких подушках в ящике по дороге из Москвы в Киев, как переезжал границу и, быть может, всматривался в напуганные глаза простых рабоче-крестьянских таможенников. Нет, такой член, даже будучи муляжом, может быть лишь топором войны и жестокой провокацией по отношению ко всей мужской части населения. Боги славные, да им можно было бы оплодотворить древнего Сфинкса. Вы слышите, что я говорю? Древнего окаменевшего Сфинкса!

Приходят актрисы и операторы. Всех посторонних просят удалиться со съемочной площадки. Мне объясняют это тем, что актеры неопытные и все ещё смущаются, а посему никого незадействованного в рабочем процессе на площадке быть не должно.

Я выхожу за дверь и встречаю ещё несколько молодых человек в солнечных очках. Там же меня поджидает и Марио. Мы поднимаемся по лестнице из подвала и закуриваем у таблички «Недільна Школа Закону Божого».

-Не парься, - говорит он, - ничего особенного там не увидишь. Они ведь и не засовывают друг дружке по-настоящему. То есть, это не настоящее порно. Это художественный фильм. Большинство моментов снято даже в трусах.

Марио, несмотря на свои остекленевшие глаза, оказывается славным малым и весьма приятным собеседником. Он не скупится на слова и с радостью готов рассказать обо всем, что твориться на площадке «Порно».

-Признайся, Марио. Я гляжу в твои стеклянные глаза, и у меня напрашивается вопрос - какие наркотики главенствуют в украинском независимом кинематографе? - спрашиваю я.

Марио поднимает указательный палец:
-Главный наркотик украинского независимого кино – это воздух! Потому что воздух всегда опьяняет тем, что его можно продать.

-Это какой-то политкорректный ответ.

-Это самый корректный ответ на все вопросы, - смеется Марио. – Не бойтесь входящего, бойтесь выходящего! Можно кушать что угодно, и при этом оставаться профессионалом своего дела. Да что же ты спрашиваешь, ты же сам все прекрасно знаешь, ты же киевлянин.

Он обращает внимание на мою манеру говорить и добавляет:
-Понимаю, старик, тебе надо раскумариться?

Марио оголяет забор серых зубов и начинает хрипло хохотать.

-Марио, в вашем фильме я увидел самый огромный член из всех, когда-либо мною виденных. Скажи, может ли такой член вдохнуть веру в украинских мужчин, как Beatles некогда вдохнули веру в обычных британских парней?

-Большой член, - голос Марио набирается философским тоном, – это большая трагедия для мужчин.

-Это ужас! – кричит из соседней комнаты молодой парень, у которого, собственно, этот член был и увиден.

Марио продолжает:
-Разве трагедия может вдохновлять?

-Уверен, Марио, что альфа-самцы, в частности, богатые и буржуазные банковские служащие, завладев горами денег, джипов и цыпочек, возжелают иметь такой большой член после просмотра вашего фильма.

Собравшиеся вокруг нас члены съемочной группы начинают аплодировать влажными мозолистыми ладошами. 

-Так, мы собираемся отмачивать муляж,- говорит мне все та же девушка, отрезвившая меня от шока от увиденных габаритов члена, участвующего в съемках, - и, кстати, когда член отмачивается от тела, он становится реквизитом.

Я следую за ней к членистому актеру (его зовут Евгений Купоносов, а по фильму - Жук). На съемочной площадке такой же хаос, как и во всем офисе. Везде Иисус и разбросанные шмотки. А ещё осветительное оборудование, камеры, ноутбуки, компьютеры и потертый синий фон. Женя садится на стол, девушка начинает отмачивать ему фаллический муляж, а мы тем временем беседуем.

-Женя, признайся, - начинаю я, - вот прямо сейчас от тебя отмачивают этот огромный член. Естественно, что твой настоящий член гораздо меньше, а посему ответь, чувствуешь ли ты сожаление иль прочие психологические напряги в связи с мгновением расставания со столь завидным устройством?

-Я уж привык к этому здесь,- говорит парень Женя. - Это стало ритуалом, который больше не напрягает.  

-Может ли такой муляж заронить в украинских мужчин зерна желания обладать таким же муляжом, желанием заказать его из Москвы?

-Нет! Заказывать хуй – это гонево. Размер члена не может вдохновлять. Дело же не в размере члена, а в том, как ты им пользуешься. Я ношу этот здоровенный муляж хуя и понимаю, что дело не в размере, а в человеке.

-Испытывал ли ты религиозные переживания в первое мгновение одевания этого члена?

-В первое мгновение я испытывал боль - мне прикалывали этот муляж булавками к лобковым волосам.

-Насколько хорош этот муляж? Можно ли его использовать по назначению?

-Это же муляж, а не самотык.

Актера Женю уводят. Я вновь возвращаюсь к Марио. Рядом с ним уже находится директор по актерам, который, почему-то, не захотел назвать свое имя.

-Главные наркотики, которые мы используем – это яичные желтки, - говорит он, - Главный герой нашего фильма – хуй, и, уверяю, он живет желтком. В конце фильма он победоносно остается при шикарном кабриолете, мечтой его обладателя Жука, его хозяина.

-Постойте, мы говорим про хуй как хуй, или хуй как человека?

-Мы говорим про хуй как хуй, - улыбается анонимный директор по актерам.

-Что за слова,  – возмущается Марио. – Хуй – это татарское слово. Правильнее будет сказать фаллос.

-Хуй живет полноценной независимой жизнью в реквизиторской, - продолжает директор по актерам.

-Фаллос! – вопит Марио.

-Хуй! – не на шутку заводится директор по актерам. Он ценит идентичность своих актеров. – Ладно, я согласен называть его член.

Марио успокаивается и бормочет:
-Пускай уже гоголевский нос. 

-Член, - размышляет директор по актерам, - не имеет тела. Но душа у члена есть. Более того, член – это звезда. В Германии член - это звезда орально-генитального  кинематографа!

-Но стал ли он персонажем массовой культуры, подобно Гитлеру, Иисусу, Майклу Джексону? - вклиниваюсь я в этот спор профессионалов.

-Ни в коем случае! – вскликивает Марио, - Он панк. Чистый панк.

-Чистый как как?

-Чистый, как гнилушка, - Марио снова улыбается.

-Прекрасное у вас место для съемок, - перевожу я тему, -Иисус, церковно-приходская школа, порно…

-Да, мы тут как демоны в святом месте, - щурится Марио, видимо, изображая демона в святом месте.

-Батюшка один даже в нашем кино снялся в сцене «Фабрика», где также снималось сорок женщин, - почти шепотом говорит директор по актерам. 

-Вожделел ли батюшка?

-Мы не знаем, ряса все скрывает, да и суть ли это важно? - Марио вдруг становится впервые строгим и серьезным.

-Мне кажется, батюшка вожделел по–своему, чисто, - корректирует свой ответ директор по актерам, - Я думаю, что он хотел не более, чем просто сняться в кино. Он снялся в роли, но не знал, что эта роль часть такого проекта.

Откуда не возьмись появляется зубастый громила в кепке.

-Да знал он все! – говорит громила. – За годы нашей работы тут батюшка видел такое, от чего его разум не раз мутнел. Почище сорока голых женщин тут было. Не будем вдаваться в подробности, но, поверь, он испытывал не только противоречивые чувства, но и попросту не мог справиться с осознанием сути и плоти, сущности бытия и его несостыковки с принятым мировоззрением.

Марио отводит меня от сумрачного громилы и подводит к камере.

-Вот, - говорит, - кормилица украинского народа. Настоящая, а не та, что я видел в Полтаве. В Полтаве слова «кормилица украинского народа» написаны на памятнике реальной свиньи в Академии Аграриев. Мне это не нравится. Фу! Нет, ну ты прикинь? Стоит  бронзовый хряк, а под ним написано – кормилица украинского народа. Свинья ведь поедает человека, бля. Она - враг.

К нам возвращается директор по актерам, и я спрашиваю его о прочих актерах, помимо московского фаллического муляжа.

-Как такая украиночка, как Ольга Сумская, согласилась участвовать в этом мракобесии?

-Я даже не помню, что она ответила, когда я ей впервые позвонил, но… ей нравится скандал. Помимо этого, у неё было общественное чтение сценария в семье, в том числе, текст прочла её дочь. Семья отреагировала в стиле «этого вообще не может быть», но, насколько мне дали понять, вопросов вообще не возникло в итоге. Она готова помогать молодому украинскому кинематографу.

-Участвуют ли прочие отечественные знаменитости?

-Мы хотели сделать трио из Ступка, Ступка, Ступка, но потом, по концептуальным причинам, мы от этого трио ушли. Упомнятуть следует, Хомякова, Горбунова, Мирослава Джоновича Кувалдина… Что касается Кувалдина, то он играет роль некоего Тайсона. Участие в съемках негра показалось мне попсой. Чернокожих всегда используют в качестве модного антуража. Но в случае с Кувалдиным… Кувалдин - фишка. Он чернокожий исключительно как Кувалдин, а не как чернокожий.   

-Почему все девушки в, казалось бы, артхаусном фильме не являются интересными лицами, а вполне стандартными  эротическими образами?

-В жизни они другие. Все это игра.     

Наконец-то съемки всех сцен закончены, и я прошу отвести меня к Шапиро. Марио соглашается, но, наклонившись к моему уху, говорит:

-Только ты поаккуратней с вопросами. Пожалей капитана. Капитан устал. Точнее, даже не устал. После таких плотных съемок он обычно эмоционально насыщенный. В разных местах мы снимаем. Думаешь, нас везде встречают с хлебом солью? Впрочем, поступай как хочешь. Ваше поколение не должно смиряться ни с чем. Вы обладаете поразительной, просто невероятной способностью вычленять из себя ядерную энергию. Я бы даже сказал, духовной радиацией обладаете вы. Она облучает, заряжает творческих людей.

На прощанье Марио становится совсем печальным и говорит едва слышно:

-Чем больше человек занимается творчеством, тем интереснее всем нам становится жить. Творчество – это смерть опыта.

Благо, проблем не возникает, и мне удается оторвать Шапиро от мониторов с отснятым материалом. Он отводит меня куда-то в угол, садит на стул и, внезапно, будто обволакивается каким-то сизым, черным, подобно нефти, облаком.

-Говоря о твоем новом фильме «Порно», что бы ты хотел сказать и выделить в первую очередь?

-Мне хочется добиться максимального контраста формы и содержания. Чтобы каждый знак не попал в свою лунку. Чтобы порно не попало в свою лунку. Чтобы лирика не попала в свою лунку. Чтобы все знаки, сфабрикованные современной культурой, находили новые места.

-Будучи независимым художником и работая также в обычном порно, замечаешь ли ты перетекание эстетического и художественного из твоего искусства в ремесленную работу порно-режиссера? Есть ли четкая грань между искусством, обычной и художественной порнографией?

-Я никогда не был режиссером порно и никогда себя в этом статусе не представлял. Не по этическим соображениям, конечно. Просто это не мой формат. Я бы даже сказал, неизвестный мне формат, если уж мы заговорили о моем автономном опыте. Существует сложная культурная рефлексия, которая осуществляется каждый раз, когда принимаешься за ремесленничество. Кино – это ремесленничество.

-Чувствуешь ли ты, что существует сложности с принятием порно украинским обществом?

-По сути, нет. Хотя порно – это очень интенсивный знак и схождение знаков. К порно прослеживается такое же равнодушие, как и к другим фактам культуры.

-Стало ли порно частью массовой культуры?

-Сейчас все стало частью массовой культуры. Массовая культура поглотила и подчинила абсолютно все моменты познания жизни, себя и культуры.

-На любую работу влияет пространство, в котором эта работа происходит. Как тебе работается в контексте всех этих икон и церковно-приходской школы?

-Это нормальные синтезы. Они нормально конвертируются в актуальные знаки культуры и какие-то дюшановские артефакты на заре модернистской эры. Синтезы стали более сложные, но это не вызывает ощущение какого-то эпатажа, ужаса, восторга. Это просто ход вещей. Сосуществование таких сложных понятий, как порно и церковно-приходская школа вдруг, обрело какой-то один тонус. Культура, по сути, декадансный процесс, который всегда исполнял убыточную функцию. Наконец-то этот процесс свершил последнюю модель капитализма, когда тело стало не просто знаком, не просто стоимостью, но и вовсе потеряло интерес.

Есть ли момент лукавой лжи в обществе, которое пропагандирует общие догмы  и мораль, а также запрет на то, чего само же потаенно желает?

-Здесь уже не срабатывает вопрос запрета, а скорее вопрос неправильной реакции. Увидеть обнаженное тело и порно означает теперь неправильно на него отреагировать. Речь больше не идет о преодолении морали. Мораль растворена настолько, что, по сути, прозрачна и неуловима. Даже в мещанских формах она уже не присутствует.

-Мне говорили, что в одной из сцен здесь присутствовал некий батюшка.

-Это ни в коем случае не стоит спрягать в плоскости взаимовращаемости знаков. Участие батюшки к вопросу об общей художественности. Нет в этом столкновения крамольных идей и мыслей. Это просто формализм, который снабжает кислородом кино.  Кино – это не просто арт-порно или хоум-порно, а в первую очередь академическая картинка с киловаттами света и построенной мизансценой, поэтому батюшка – это часть художественности, а не идеи фильма. Идеи здесь нет. В конечном счете, безусловно, кто-то должен указывать дорогу – вождь, отец или ты сам для себя. Для кино важен определенный ритм и интерес к  детали. Только этим и оправдано присутствие батюшки.

-Какую зрительскую реакцию ты ждешь на свой новый фильм? Ты бы лукавил, если бы сказал, что тебе все равно.

-Сейчас я специфически переживаю ситуацию собственной художественной активности. После определенного количества больших и малых побед и разочарований я все с более убывающим интересом отношусь к тому, что называется «резонанс вокруг продукта», хотя уверен, что зритель для меня остается актуальным. Но критик – это для меня уже хороший собутыльник, нежели человек, к чьему мнению я бы стал сейчас прислушиваться. 

-На какого зрителя рассчитано это кино?

-Впервые мне сложно ответить на этот вопрос. Это не обывательское кино, но оно и не элитарное. Оно просто опустошено. Этим и ценно. Думаю, что мой новый фильм для людей, которые любят пребывать в эстетическом одиночестве.

-Как ты вообще оцениваешь украинскую кинематографическую среду?

-Я непозволительно от неё обособился.

Занавес.