Кровь Империи

ощущение слабости, неверие и идентификация колониального раба

Одни говорят, что украинское прошлое – всецело колониально, соткано из череды национальных трагедий: «Нами владели, нас угнетали». Другие, напротив, считают, что у украинского народа героическая история, рожденная объятиями с северным братом и западными приятелями. Есть и третьи. Они утверждают, что Украины не было и быть не может, мол, хватит коверкать историю руского человека.

Признаться, лично меня, в данном случае, не столько волнует правда, сколько ответ на вопрос: «Каким образом историческая самоидентификация влияет на день сегодняшний и день завтрашний?». Или даже так: «Какая историческая самоидентификация более созидательна для развития молодого государства?».

Украина как автономия – достаточно юное геополитическое и геокультурное образование. Ключевой вопрос, который должен задавать себе гражданин этой автономии, звучит следующим образом: «Кто я?». Собственно, с этого вопроса начинается поиск самоидентификации. Но прежде нужно определиться: «Я был Империей» или «Меня угнетала Империя». Убежден, выбор одного из этих вариантов – это, по сути, выбор программы дальнейшего существования; выбор определенной системы ценностей. Именно этот выбор определяет не только характер самоидентификации, но и характер поведения во дне сегодняшнем.

А теперь я скажу, что этот выбор уже был сделан. Если в 91-м перед Украиной предстала задача отделиться от Красной Империи и выговорить себя как автономию, то после 2004-го эта задача пуще национализировалась. Украинская самоидентификация зазвучала следующим парадоксальным образом: не столько «Я – украинец», сколько «Я – не русский». Дабы поспособствовать принятию «Я – не русский», новой власти нужно было: 1) вызвать реакцию внутреннего отторжения русского; 2) определить отличия «хорошего украинского» от «плохого русского». То есть, понадобился конкретный враг, некая причина, по которой Украина как автономия не случилась до 91-го. И поэтому выбор был сделан в сторону принятия мысли: «Меня угнетала Империя». Потому что с этой мыслью, казалось бы, легче спать. Тебя не было как независимого государства не потому, что ты был слаб изначально, но потому, что тебя сделали слабым, путем угнетения. И тут возникают следующие вопросы: «Я родился рабом?» или «Меня сделали рабом?».

Та форма национальной идеи, которая доминирует в современной Украине не предполагает признания, что точка отсчета Украины – 1991-й. Это ведь звучит не серьезно. Это ведь делает несерьезным сам этнос. История народа, исчисляемая 17-ю годами – это как бы и не история вовсе. Признать «Нас никогда не было, но мы стали» - больно для националистов. Признать «До 91-го мы все были одним народом Империи, где каждый элемент равноправен, а национальность не имела значения для гражданина, принадлежащего к имперскому суперэтносу» - еще больнее. Ведь ни первый, ни второй вариант не дают украинцу автономного исторического прошлого, отрицает саму самость корня; лишает современных нациостроителей материала для фундамента. У этих стоителей другая задача – им нужно выделить украинца от русского не только во дне сегодняшнем, но во все века. Это предполагает принятие тезиса: «Украинцы были всегда, но всегда не было Украины». И вот она появилась. И вот она говорит: «Наконец-то! Я была в оковах, но теперь свободна».

Звучит это красиво и легко, но, убежден, имеет ряд разрушительных последствий. Ведь формулировка «Мы – народ, освободившийся от колониального рабства» - это лишь пошлая симуляция героического элемента в проекте самоидентификации. Признавая себя освободившимся, украинец невольно обязан принять рабское начало, как часть себя. Закованный раб и раб освободившийся – это лишь два состояния существа раб.

Современные созидатели нового украинского государства совершили ошибку. Они примитивизировали историческую задачу, принявшись искать не уникальность украинца, как таковую, но отличность украинца от русского (тем самым, навеки сковав себя с русскими). Поиск этой отличности предполагает признание непричастности к конкретному суперэтносу, берущему начало в Киевской Руси. То есть «Мы были вместе не потому, что были едины, но потому, что украинцев держали силой, унижали и подавляли».

В этом месте и рождается проблема. Искренне убежден, что идентификация «меня всегда унижали, но наконец-то я свободен» - унизительна сама по себе. Она требует признания исторической слабости целого народа. А ведь все, что можно унизить – должно быть унижено, так как сила не предполагает терпимости к слабости. Вместо того, чтобы сказать: «Я был Империей, но теперь нашел свой уникальный путь в качестве автономии», украинец, устами своих правителей, признает, что в его жилах течет генотип слуги. Каково это просыпаться, зная, что ты начинаешься со слуги?

И вот ты перед зеркалом, задаешь вопрос: «Я ребенок Империи или я ее жертва?». Ответ на него определяет характер того, как ты ведешь себя во дне сегодняшнем. Кровь империи и кровь колонии – две разные крови. Первая может быть как угодно жестока с точки зрения слащавых либералов с их декоративной добротой, но она предполагает сильного индивида, который знает, что обладает определенной энергией, позволяющей не просто существовать, но реализовать собственную волю. Волю завоевывать собой, своими идеями, своим пониманием истины. Обладать кровью империи - значит уметь не просто находить свое место под солнцем, но уметь не сомневаться и уметь защищать себя и признавать свою совесть и гордость подлинными ценностями. Империя не спрашивает. Империя совершает поступок. Обладать кровью Империи - значит не бояться быть Империей, не стесняться собственной силы. Кровь Империи – это именно то, что позволяет тебе участвовать в созидании плоти планеты. Лишь имперский генотип позволяет не жить по законам реальности, но создавать саму эту реальность. Не мудрено, что имперское существо никогда не будет пребывать в энергетическом равенстве с существом, которое однажды позволило сделать себя рабом.

Все это я к тому, что, как мне кажется, современный украинец ослаблен пропагандистским обманом. Его убедили, что он не имеет ничего общего с кровью империи, а значит – раб он, и именно поэтому лишен пассионарности, страсти, веры в себя как силу. Он не бунтует. Он соглашается. Он не поднимает винтовок, он включает музло и танцует на площади, в то время как врагов нужно не свергать, а вешать на деревьях. «Нет пророка в отечестве своем» - эта ментальная черта украинца очень хорошо иллюстрирует тезис: «Современный украинец не верит в себя». Его убедили, что он подмытый слабак, которого поимели, но отпустили. Поэтому он не решает, а советуется; доверяет кому угодно, только не себе. Он – историческая жертва; элемент изнасилованный и растоптанный. Его обязали развиваться по программе «поднимающийся с колен раб», вместо того, чтобы убедить: он не был рабом, но был империей, от которой отделился, но не лишился ее крови.

Убежден, признание наличия имперской крови в украинце – благость. Ведь тогда мы начнем свою ходу как новое государство с позиции не слабых, но сильных. И, быть может, прекратим заглядывать в рот к русским, американцам и европейцам, признав себя не равными среди слабых, но сильными среди сильных. Это и есть настоящий имперский национализм. Подлинный ренессанс украинца начнется не тогда, когда он еще триста раз скажет, что не имеет ничего общего с русским, но когда не постесняется назвать русского братом-одногодкой, с которым у этого украинца пути разошлись. Нет ничего деструктивного для эффективности национального проекта в принятии факта общего семейного прошлого, если ты четко осознаешь, что не может быть общего семейного будущего.

© pappajackson