Голое Одичание

ампутация непринужденности и «борьба с пороками»

Не так давно в Сеть попала весьма занимательная фотография. В кадре – семья: отец, мать, сын и дочь. Все четверо облачены в экстравагантные наряды, карикатурно имитирующие наготу. Признаюсь, фотограф и реальная история за кадром мне неизвестны, но это собственно и не важно, ведь речь не идет об искусстве. Похоже, это просто еще один кадр из семейного альбома. Все происходящее – милая шутка. Не более. Интересно то, что эта фотография вызвала целый шквал негодования у сетевой общественности, мол, попахивает она извращенным идиотизмом на грани педофилии. 

"Пушистый Нудизм" (фото неизвестного автора)

Подобный общественный вывод – трагичен. Он шепчет подлинному рассудку: что-то произошло с нашим сознанием за последние полвека. Мы не просто стали фатально серьезны, не просто лишились чувства юмора. Речь и не о простецком ханжестве. В нашей реакции есть что-то большее. Полагаю, это что-то – особая форма слепоты, в основе которой оруэлловское Министерство Правды.

Мы утратили способность отделять зерна от плевел, воспринимать вещи в их изначальной чистоте. Мы не способны увидеть вещь как она есть, поскольку современность хорошо нас выдрессировала – полагая, что видим намеки, подтексты, первопричины и корни, мы, на деле, лишь нагружаем увиденное схематичными смысловыми слоями. Это именно тот случай, когда за черным цветом нам видится оголтелый расизм, а за «карандашом» телестудии – влажный фаллос.  Нам действительно кажется, что мы обрели дар глубокого восприятия и тонкое аналитическое чувствилище, но все иначе: магистральный тип мышления современника – это мракобесное невежество, одичание интеллекта и катарактические стереотипы. Спасаясь от темноты, мы сами стали ее молекулами.

Я искренне убежден, что те, кого что-то смущает в этой невинной фотографии – обыватели советского пошива, пережившие липосакцию и накачанные отборным либеральным силиконом. Говоря грубо, их взор смущения – первопричина разлома между естественным и социальным, основа наших страхов, ежесекундного стыда и презрения, ненависти друг к другу. Причина страданий, причина запретов, причина того, что сегодня все мы отчуждаемся от братского мира в сторону суровой реальности, где нет уравновешенных коммуникационных групп, а лишь замкнутые недоверчивые автономии – осуждаемые окружающей средой индивиды без шанса на доброе расположение ближнего; без шанса быть воспринятыми и понятыми; без шанса на спокойствие. Борьба за свободу, равенство и братство привела нас к пущим темницам и междоусобицам. 

Парадоксально, но я и не думал обвинять порицателей этой фотографии в том, что они плохие. Они не плохие, но заблуждающиеся. Никто из них не хочет причинить вреда и уж тем более не хочет совершить плохой поступок. Они видят маленькую девочку, которая держится за искусственный член, и просто реагируют без размышлений. Их логика стартует со здоровой мысли: «Ребенок – существо непонимающее, а значит - беззащитное, хрупкое, податливое для оскорбления». И следом: «Обижать ребенка – плохо». Кто спорит? Но здесь и возникает неадекватность: современные блюстители моральности не понимают, что девочка может взяться за член не потому, что имеет место быть сексуальная ситуация, но потому – что ей попросту интересно: «Ухты, пушистая висюлька у папочки». Они молниеносно видят перед собой не ребенка со здоровыми реакциями и интересами, но жертву. И тут же отец превращается в совратителя. Моралисты шипят: «Посмотрите, он улыбается! Он смеет улыбаться! Значит, ему нравится, он хочет собственную дочь! Господи, ОН ХОЧЕТ СВОЮ ДОЧЬ!!!».

Но как должен поступить отец? Если дочь коснулась его члена, он может просто убрать ее руку. Но этого не увидишь в кадре. Кадр – мгновение. Моралист воспринимает его, как завершенную реальность. «Он не отбросил руку! Не выругал! Не осудил!», а значит – поддержал касание.

А что, если действительно не осудил, не выругал, не применил ремень? Делает ли это его педофилом? Уверен, что нет. Это делает его, скорее, отцом, который не хочет, чтобы его дочь жила в мире, где тело – это грязь и порок. Накажи он ее, воспрети он ей, и она вдруг подумает, что пенис – нечто особенное. Зацикливание приводит к акценту, акцент – к лишнему вниманию. И вот уж тогда расцветает психологическая хворь.

Моралисты, хотят они того или нет, выступают за общество, которое навязывает, в частности, стыд собственного тела. Это общество само становится педофилом. Оно забывает, что член – это, вообще-то, не вульгарное сексуальное орудие, но часть плоти, подаренной нам самой природой. В самом по себе члене нет ничего постыдного. Постыдными бывают люди и их поступки, но уж точно не части тела. Утверждать обратное, значит сознательно превращать мир в инкубатор искажений человеческой сущности, родильню извращений, патологий и девиантностей. Если, глядя на эту фотографию, мы видим педофилию, то это означает лишь то, что мы сами предельно педофиличны и оцениваем реальность больными глазами.

Среди порицательных отзывов было обилие суждений, мол, нездоровым является то, что семья как бы голая. Подобная реакция интересна мне. Ведь никакой наготы на деле нет – есть ее шутливая имитация. Возникает вопрос: нас смущает форма или содержание? Нам неуютна реальная нагота, как ситуация внешней беззащитности, распахнутости индивида, или же сам вид наготы как символ «чего-то»? Какова природа этого символа? Есть ли реальный повод для символичности? Возможно, наша реакция – надуманна? Нас пугает голое тело, или мы уже окончательно обезумели, и нам неприятно смотреть на все, что хотя бы напоминает обнажение? И следом череда вопросов: «Но почему?».

Глядя на эту фотографию и читая обилие отзывов о ней, я испытываю глубокую печаль. Потому что понимаю – таких вот семей и таких вот фотографий все меньше. Нам больше недоступна непосредственность. И мы не можем позволить себе искренность, так как она все равно будет оценена через призму закодированного восприятия. Мы часто говорим о свободе, - свободе без криков и манифестов, свободе самоощущения, - но почему-то по-прежнему хотим, чтобы между детьми и родителями была бездна, сотканная из сдержанных эмоций, лишенных богатой чувственной палитры. Мы, невольно или сознательно, хотим, что папа и мама были на расстоянии, а естественное, богом подаренное, тело оставалось за клеткой пластиковой морали, польза которой едва ли доказана. Мы непрестанно видим секс, хоть он, признаться, и не такая помпезная штука, как кажется.

Читая очередное «Педофилия!», «Извращение!», «Разврат!» я осознаю, что мир двигается в очень страшную точку истории, и, если честно, жутко хочется помереть до того, как мы этой точки достигнем.