Гашиш против Вавилона

легкости перевода

В одиннадцатой главе библейского «Бытия» написано: «На всей земле был один язык и одно наречие». Иными словами, наше историческое прошлое – это пышный космополитизм, ибо говорили человечки на едином общечеловеческом языке, а соответственно были гражданами одного мира.

Несмотря на то, что современные националистические свинки космополитизм недолюбливают и, ссылаясь на Гумилева, определяют его романо-германским шовинизмом, я использую это понятие исключительно в положительном ключе. Сама идея мирового гражданства видится мне невероятно естественной и, что главное, единый мировой язык ликвидирует саму возможность осуществлять срамные политические манипуляции на языковом вопросе.

Но речь не об этом. Вернемся к Библии. Изначальный человеческий космополитизм, согласно Священному Писанию, просуществовал не долго.  Однажды людишки решили бросить вызов Господу и начали строить первый небоскреб – Башню Вавилонскую. Господь, конечно, обиделся и говорит: «Сойдем же и смешаем язык их так, чтобы один не понимал речи другого».

Опосля вавилонского столпотворения все мы превратились в почву для политических игр. Сегодня слова мыслителя и экс-боевика Олега Бахтиярова о том, что язык не является частью сущности нации, но лишь инструментом коммуникации, едва ли без натужности принимает украинское общество. Украинское общество, знаете ли, изрядно надрочили, что форма порой важнее содержания, а язык, на котором излагается идея, важнее ее сущности.

О пагубном и, безусловно, извращенном влиянии вышеозвученного суждения было сказано не мало. Я всегда полагал, что это суждение по своей сути антикультурно, ведь мешает естественному развитию современной украинской культуры. К примеру, у нас уже зафиксировалась ситуация, в которой литературный прогресс понимается следующим образом: это не эволюция текста, не улучшение его качества и содержания, но процесс установления доминирования конкретного языка в конкретной литературе.

Иными словами, большинство украинских интеллектуалов волнует не рождение в Украине, собственно, хорошей литературы, но литературы на украинском языке. При таком положении дел возникает перверзия – мы издаем графоманов только потому, что они пишут на «мове», и весь наш литературный процесс – ущербный политический хоровод, говорящий на языке возвышенного патриотического популизма. Собственно, 90% изданных в Украине авторов изданы в силу политической обстановки. Они едва ли интересны миру, но наша страна их поощряет, ведь нашим нынешним государям важно отыграть карту влияния  на националистический электорат. Не будем же мы думать, что кого-то сегодня по-настоящему интересует нация и культура. Не будем же мы думать, что пузатых миллионеров в джипах действительно интересует на каком языке говорит их народ.

Так или иначе, меня всегда интересовала возможность преодоления политической чепухи, враждебной культуре; освобождение от всего национального, от любого патриотизма и смежных ему ущербных практик. Как человек, которого еще не успел окончательно изнасиловать телевизор, я убежден, что самое главное – возможность поговорить и быть понятым. И это, как мне кажется, упрощает всю эту якобы сложную болтовню о языковом вопросе. Если бы все мы могли говорить на одном языке, политики бы утратили долю власти над нашими нервами и мозговыми чувствилищами.

Но случай с Вавилонской Башней таки состоялся, и все мы теперь говорим на разных языках, порой не понимая друг друга, или даже стремясь проломить друг дружке черепки. Вот почему мне захотелось поговорить о наркотиках.

В году 2003 мне довелось жить в пригороде Парижа. Это было то еще место. По причине нехватки свободных лежаков, я спал в одной постели с двумя девушками, одна из которых (украинка, работающая официанткой в мусульманской столовой) только что сделала аборт и первое время, по непонятным для меня причинам, по ночам истекала реками густой красной жидкости (какая-то сплошная кровь с мясом или макароны с кетчупом). В соседней комнате спали два парня – отмороженные нарики, которые только и делали, что шырялись да искали наркотики. Парни были веселые, что, впрочем, не помешало им однажды устроить мокруху и отправить на тот свет какого-то невинного араба.

Так вот, этот парижский пригород был настоящей Страной Белых Зубов. Ночью лишь белые зубы местных негров делали мрак нашего квартала задорным. Негры были повсюду: в квартирах, сквотах, дворах и ночных забегаловках. Был среди них и Буба -  выходец из Буркина-Фасо, который занимался самодеятельностью в какой-то регги-группе. Буба не понимал английского, говорил исключительно на французском, а я уже забыл все, чему меня учили во французской гимназии. Общался я с Бубой через мою знакомую, и мы, должен признать, неплохо проводили время.

Но языковой вопрос и здесь завел прекрасных людей в тупик. Однажды я оказался с Бубой наедине, в его маленькой квартирке, где не было ничего, кроме музыкальных инструментов. Я зашел к Бубе, чтобы отдать ему бонги, купленные на местном рынке, и, поскольку общаться мы не могли, совершил задуманное и собирался было уходить, но… Буба попытался что-то мне предложить. Я ни черта не понял из того, что вываливалось из его изящного пухлого рта. Тем не менее, уже через несколько минут мы курили отличнейший гашиш.

Здесь и произошло падение Вавилона. Уж не знаю как, но мы проболтали с Бубой до поздней ночи и расстались настоящими друзьями, сведущими в душевных делах друг друга. Двух человек, говорящих на разных, далеких от друг друга языках; двух человек, которых разделяют километровые культурные муры, объединил, прости Господи, гашиш. Как после этого верить в то, что легкие наркотики – это срамно? Безмозглое растение преодолело библейский закон и трудности перевода! В жалкое мгновенье два чужих элемента сроднились и приблизились к тому, что всегда было самым главным – к пониманию в общении.

Я вернулся в свою пригородную конуру и застал там ее пьяного хозяина, у которого упомянутая выше украинка эту кануру снимала. Это был огромный седой мужик, в момент заливающий в себя литр ледяной «Кока-Колы». Другая моя тамошняя сожительница (ныне знатный борец за национальное достоинство украинцев) поспешно шепнула мне: «Только не говори, что ты из Украины. Мы сказали ему, что из России. Он любит русских». Мужик действительно любил русских. Периодически, он отрывался от «Кока-Колы» и бокала водки, напевая с акцентом: «Русский! Петр Первый!».

И что-то мне снова запахло политическим дерьмом. Но гашиш я запомнил.