Жестикуляция

Жест против «Настоящего Искусства»

1.

А мы ведь знаем, что такое богемная тусовка, не так ли? Всем нам знакомы эти ситуации, когда взрослые люди напиваются халявным бухлом и превращаются в интеллектуалов, болтающих о, так сказать, высоком и метафизическом, духовном и исторически важном. Тем не менее, и такие разговоры позволяют порой обнаруживать проблемные раны во плоти культуры.

На одной из таких умных пьянок, литературный критик Юрий Володарский делает невероятно интересное наблюдение. «Тебя интересует не искусство, а жест. Жест – это хуйня, а не искусство. Жест в истории не останется, а настоящее искусство - вечно», - говорит он мне, критикуя те богохульно-эстетические практики, которые лелеет «ПРОЗА» на протяжении своей юной, но ароматной истории.

Несмотря на несколько негожий пророческий тон, данное суждение критика Володарского действительно тонкое и уместное. Оно, в конце концов, позволяет увидать ту линию, которая проходит между былыми и сегодняшними поколениями; характерную разницу между двумя подходами к арт-процессу.

Жест против Произведения – таков нарисовался конфликт. По сути, это старый гнилой вопрос «Что же такое искусство?». Среди постсоветских консерваторов доминирует убеждение, что настоящее искусство – это некий материальный объект из конкретной категории (живопись, роман, стихотворение, скульптура, песня и т.д.), наделенный монументальным смыслом уровня Достоевского.

В современной поэзии, к примеру, эта монументальность достигается с помощью пафосной риторики и использования тяжеловесных слов да конструкций. Если произведение ставит вопрос, то оно обязательно должно поставить вопрос общечеловеческого размаха. «Настоящее искусство» не интересуется локальным и частным. Оно хочет залезть в душу, накормить бедных, решить проблему с войнами во всем мире и помочь человечеству найти Бога. Все что мельче – не тема для «настоящего искусства». 

Режиссер Квентин Тарантино насмехается над подобным порядком вещей следующим образом: «В кино самое главное – сделать хорошее кино. И если в процессе работы тебе в голову придет идея, это отлично. Но это не должна быть Большая Идея, это должна быть маленькая идея, из который каждый вынесет что-то свое. Я имею в виду, что если ты снимаешь кино о том, что война – это плохо, то зачем тогда вообще делать кино? Если это все, что ты хочешь сказать, - скажи это. Всего три слова: война – это плохо. Хотя два слова будет еще лучше: война – плохо».

Среди прочего, консерваторы, что естественно, не приемлют новаторства. Чтобы современное произведение попадало в их сознании в графу «настоящее искусство», это произведение должно нарочито симулировать один из классических культурных пластов, быть похожим на нечто «старое, доброе, привычное, вечное».

Именно поэтому большинство «настоящих поэтов», обилие которых можно увидеть, к примеру, на фестивале «Киевские Лавры», так смертельно мертвы в своей трусце за «настоящим искусством». Большинство из них пишет так, будто бы на дворе 60-е. Кековы и Евсы, Цветковы и Кенжеевы создают величавые поэтические конструкты, порой потрясающие ритмические сложновыстроенные структуры, но их язык – это чертова фантастика. Фантастика в том смысле, что в реальном мире на этом языке не разговаривают. Человек сегодняшний говорит на ином языке. Современный человек, к счастью или сожалению, не живет в Серебряном Веке или, казалось бы, недалеких 60-х. Он едва ли использует слова «амикошоны» и «потчевать», словосочетания «тлен шелухи», «скверна мироздания» и «бренного тела сосуд». Тем временем, «настоящие поэты» современности мнят себя Бродским и Цветаевой, являясь, по сути, клонами-репродукциями, чье искусство потворствует интеллектуальной ностальгии, но не эстетическим потребам человека сегодняшнего дня.

Это «настоящее искусство»? Это искусство будет жить в вечности? Глупец тот, кто думает, что знает завтра. Никто из нас не Павел Глоба. Мы не вправе судить о завтра. Завтра справедливо определяет время. То, что заслужило вечность, разумеется, в вечность попадет. То, что нет, будет забыто. И это хорошо, естественно и правильно. Но тот факт, что вечера «настоящей современной поэзии» Цветкова и Кенжеева уже сегодня посещают лишь подвыпившие дедушки и мужчинки с кризисом среднего возраста – показателен. Культура передается из поколения в поколение.  Если новое поколение не подхватило нечто как ценность и историческое божество, этой ценности суждено сгинуть. Сколь бы великим не был Моцарт, если его перестанут слушать все более роботизирующиеся граждане сегодняшнего дня, то Моцарт остается рафинированной умной конфеткой для тройки седых и философских.

Впрочем, всяческому Баху, Пикассо или какому-нибудь Джимми Хендриксу есть чем заинтересовать современника. Первичное никогда не проигрывает, не утрачивает своей изначальной энергии. Бах, Пикассо и Хендрикс говорили на языке своего времени, и в этом заключается суть их искренности, правда их поэзии. Бродский и Цветаева писали на том красивом русском, на котором разговаривали красивые русские интеллектуалы того времени. Но когда на красивом русском из прошлого начинает болтать современный русский эмигрант, живущий в Чехии – это, простите, симулякр и симуляция, пластик и синтетика из Китая.

Более того, давайте не будем прикидываться дурачками и делать вид, что «настоящее искусство» абсолютно независимо, и его не волнует пульс культуры дня сегодняшнего. «Настоящие поэты» современности действительно верят, что сегодня кому-нибудь интересен их пафос, их роль возвышающихся над публикой умных божков, их дешевый драматизм и безоговорочная серьезность?

Поэзия, безусловно, должна быть разной - дурашливой и разумной, серьезной и нет, - но кто сказал, что глубокая мысль должна выражаться наиболее тяжелым, сложным, увесистым образом? С каких пор сложная форма является признаком сложного содержания? С каких пор заумь является признаком ума? Гораздо сложнее выразить глубокие истины живым и простым языком. Гораздо сложнее снять «Бриллиантовую руку», чем «Малхоланд драйв».

Искусство, которое не нуждается в комментариях, а говорит само за себя – это и есть сильное подлинное искусство. Задорный дедушка Седзо Симомто куда эффектнее рассказывает о ядерной бомбе, 100 лет сбрасывая бомбы с краской на один из портов Токио, нежели научно-фантастическая серия от «Молодой гвардии», где фантасты делают печальное лицо и рисуют атомных дьяволов на тридцати страницах. Гламур-фашистский мюзикл-комедия Мела Брукса «Продюсеры» (Springtime for Hitler), поставленная, в частности, на иврите - это гораздо более острый удар по социальному напряжению, связанному с Третьим Рейхом, нежели серьезная и основательная критика антисемитизма и фашизма из уст высоколобых профессоров. Аналогичная ситуация и с бриллиантами Жанны Кадыровой, которые были сделаны из кафеля. Подобное искусство работает, заставляет размышлять и делать выводы. При этом оно не принимает ту отвратительную богомерзкую позу надменного и несколько жеманного просветленного педагога, «настоящего поэта», которому нужно театрально заплакать, чтобы прочесть грустный стих и показать зрителю, мол, смотрите, какое печальное произведение я вам читаю, чернь.

Культурная критика 20-го века сумела вывести на этот счет прекрасное правило: «Если надо объяснять, то не надо объяснять». То есть, если твое произведение не читается само по себе, то и быть ему незачем. Кого, в конце концов, интересуют комментарии критиков и автора? Откуда вообще взялась эта закомплексованная беготня за тяжеловесностью формы?

2.

Вернемся к утверждению «Жест – это не искусство». Чтобы там не говорили его адепты, им следует немножечко стесняться полагать себя современными интеллектуалами. Во-первых, постмодернизм давным-давно впитался в плоть культуры. Суждение «искусством может быть абсолютно все» уж как-то срамно вспоминать сегодня. Это вроде как банальная догма, осознанная мировым искусством еще в прошлом веке. Во-вторых, суждение «жест – это не искусство» сомнительно уже хотя бы потому, что не имеет исторического подтверждения собственной правоты.

Современная культурология в обнимку с арт-рынком делает по этому поводу очень правильное замечание – оценивая значимость и ценность того или  иного произведения, мы должны оценивать не только эстетическое качество конкретного произведения, но и степень его влиятельности на культурный процесс и его историю.

Что такое квадрат Малевича? Это хорошая картина? С точки зрения «настоящего искусства», разумеется, нет. Но эта картина перевернула мировоззрение художественного процесса, плюнула в лицо ограничивающим традиционным ценностям искусства и, по сути, явила то самое Новое, которое столь искомо всеми адептами творческого авангарда. Влиятельность квадрата Малевича колоссальна. Это исторический факт исторической революции в искусстве. Но что это все-таки? Картина? Да нет же! Квадрат Малевича – это в первую очередь жест. Великий жест, ставший великим произведением искусства.

Когда Джимми Хендрикс играет зубами на гитаре, он не просто рождает произведение искусства, но совершает жест. До Хендрикса никто и не догадывался, что гитара – это не просто гитара, но инструмент, на котором можно играть вот так. Когда Поллок разбрызгивает руками краску на полу, он не просто рисует картину, но тоже совершает жест (сегодня этот жест стоит десятки миллионов долларов на «Sotheby's» и «Christie's»). Когда Кейдж сидит у пианино в тишине – это тоже жест. Унитаз Дюшама? Жест! Уорхол? Тоже во многом жест.

Иными словами, противостояние жеста и произведения искусства выдумано.  И жест и, собственно, произведение – это, скорее, партнеры по бизнесу. Произведение искусства может быть просто произведением искусства, но в паре с жестом оно дополняется новыми смыслами и значениями.

Среди прочего, важно обозначить различия ценностных систем. Консерваторам не нужно новое. Им нужна традиционная эстетика, замкнутая в конкретном произведении искусства. Хороший реалистический пейзаж, написанный сегодня, понравится консерватору не меньше какого-нибудь тоскливого Репина.  Хороший реалистический пейзаж, написанный сегодня, – это вроде как тоже «настоящее искусство», в глазах консерваторов. Такому искусству не нужно быть жестом. Консерваторы и без жеста схавают картинку с березовой рощей. Жест для консерваторов – это какая-то лишняя побочность.

Мозг авангардоцентричной публики работает иначе. Эту публику интересует не просто искусство, но искусство, которое является вызовом; искусство, нарушающее табу, провоцирующее социум, совершающее некий агрессивный акт. Авангард в традиционном понимании – это разрушительный зубастый бунт молодых и нахальных хулиганов. Авангард не хочет понравиться. Он хочет задеть, зацепить, напороть и вертеть на штыках. Вот почему авангард – это всегда жест. Само по себе новое, по сути, жест, ведь новое – это предложение, заведомо отличающееся от принятого, былого и приевшегося.  Новое всегда воспринимается в штыки, вызывает неприязнь, в силу своей непривычности, а значит – некомфортности.

Авангард всегда рождается, чтобы быть жестом, цель которого – тотальная коррекция и свежая эстетика, размывание догм и правил, провокация во благо. Ориентация на авангард – это убежденность в том, что искусство вне жеста – искусство пресное, обслуживающее, сервисное. Если конкретное произведение ничего не меняет, не плюет в нормативы, то такое искусство едва ли заинтересует тех, кого интересует прекрасное шумное будущее.

В конце концов, те творцы, которые не совершают инновационный жест, едва ли попадают в историю искусства. Подлинный гений и талант всегда отличается авангардностью, ведь берет новую высоту, которая неподвластна другим.  Сам факт взятия такой высоты – жест. В этом отношении, Достоевский и Толстой – тоже авангардисты своего времени.

Вся история искусства – это история рождения жестикулирующих авангардов, которые постепенно становились нормальной человеческой классикой. Каждый из таких авангардов, в итоге, называют «настоящим искусством». Каждый из таких авангардов становится спокойной частью культурного процесса и его истории. Но об этом почему-то все забывают, мракобесно утверждая, что жест – это хуйня, которой не суждено щеголять по прекрасному завтра.