Поэт сегодня

Некалендарный ХХ век наступил вслед за Первой мировой, но только после Второй было сказано об одном из главных разломов эпохи: «После концлагерей поэзия невозможна». Однако еще полвека спустя чутко вслушивались в поэтические строфы и строчки, улавливая малейшую надежду на то, что все еще возможно связать нити порвавшихся времен – ритмом, метафорой, сравнением, словосочетанием.

Что там говорить о многотысячных толпах на поэтических вечерах или многомиллионных тиражах поэтических сборников: человек, не могущий процитировать в разговоре любимого поэта, просто не был полноценным собеседником.

Поэзия до конца ХХ-го являлась подстрочником мышления, а кем были поэты? Те, кто мыслил себя интеллигенцией, въедливо вчитывались в биографии, интерпретации, комментарии к творчеству запрещенных поэтов русского «серебряного века» и украинского «расстрелянного возрождения», с особой напряженностью всматриваясь в лица и повадки живых, творящих рядом, в едином с нами временном промежутке. Казалось, именно им по силам восстановить истинный статус и смысл слова. Позволю себе метафору: поэты в Советском Союзе второй половины прошлого века были определителями чистоты воздуха эпохи. В Киеве они и творчеством, и судьбами вырабатывали (как горняки – пласты породы) самый этот воздух.

Поэзия становится забавой оригиналов...

Для объяснения – небольшое воспоминание о начале 90-х. в Киевском художественном институте лекции по западноевропейскому искусству эпохи Ренессанса и мировой культуре читал совершенно уникальный «не-профессор». Все студенты знали, что Вадима Михайловича Клеваева «нужно слушать». Увы. Никто не догадался записать его лекции, что навсегда отзвучали в маленьких пыльных аудиториях. Он не писал ни книг, ни статей, а на лекциях в особо любимых группах позволял себе небольшие «инкрустации драгоценностями»: к так называемому «формальному анализу работ» прибавлял несколько поэтических строк или даже целое стихотворение. Вслушиваясь в прокуренный глухой голос, понимали: здесь нам открывается дверь в большую культуру, ту, которая наглухо была занавешена еще более замысловатыми и прочными «занавесами», чем пресловутый «железный». Не всем суждено было ступить на тот порог, однако отворялось – каждому…  

По слухам мы знали, что Вадим Михайлович – отнюдь не только искусствовед и культуролог. Он, прежде всего, был тонким поэтом (преклонялся перед Борисом Пастернаком) и изумительным переводчиком с французского и немецкого («Сонеты к Орфею» и «Часослов» Райнера-Марии Рильке из его архива ждут благодарного издателя). Каково же было мое удивление, когда он однажды, с несвойственной ноткой зависти, заговорил о тюремных переводах Васыля Стуса! Ни малейшего подтекста в этой белой зависти не было, лишь понимание, что он творит в насыщенной запахами атмосфере установившейся традиции, а Стус – это «живица», дарующая эпохе ощущение свежести почти неизвестного языка.

Сколь бы кощунственным ни показалось это сравнение, но русскоязычный преподаватель – в институте, а украинский диссидент – в концлагере вырабатывали чистый кислород поэзии, которым могло дышать следующее поколение. Вот так спертый киевский воздух и очищался. Вопреки мнению о невозможности поэзии после концлагерей и подтверждая: «Если освобождение возможно в языке – оно возможно в истории», украинская поэзия возникала из этого жуткого опыта. Не удивительно, что киевская поэзия и 80-х, и 90-х оказалась почти полностью украинской, русское поэтическое слово, даже в переводах, стало действительно второстепенным по значению. Дело не в том, что некая часть национально ангажированных поэтов, чье слово было чрезвычайно веским и востребованным в 60-х – 80-х, очень быстро превратилась в вождей нации, не задержавшись на трибунах, но прочно усевшись в чиновничьи кресла независимой Украины. Истинное же поэтическое слово киевских поэтов оказалось не то что далеким от сих «державотворческих высот» - перпендикулярным по отношению к патриотическим лозунгам и неонароднической риторике.

Поэзия становится маргинальным явлением, теснимым пропитанным попсой мировосприятием.

Но как только независимость была обретена – поэтов стали печатать все меньше и меньше. Специализированные не то чтобы магазины – отделы в книжных магазинах стали исчезать, а субтильные поэтические сборники 90-х уже сегодня – библиографическая редкость. И когда на конкурсе львовского Форума издателей в 2000-м я увидела подборочку из книжек-малышек «Ковчег» - буквально задохнулась от удивления. В наступающую эпоху прагматизма, рынка и девальвации слова кому-то оказалась нужной национальная поэзия! Более того: в оформлении она была перенасыщена использованием работ художников… Высокого Возрождения! Львовское издательство «Кальварія», показалось мне, свело в этом проекте невозможное – лекции русскоязычного профессора (о котором они ничего не знали) и тех, кто дышал лагерной «живицей» украинских диссидентов.

Та же «Кальварія» в последние несколько лет издала почти все, что лежало в столах известных поэтов поколения 80-х – 90-х – около 30 книг. Их полиграфическое качество и художественное оформление вызвало у ценителей и знатоков целую гамму чувств – от зависти до гордости. Но тиражи (до тех тысяч), но раскупаемость (до двух лет) этих подарочных изданий! Что подтверждается, кстати, и опытом харьковского издательства «Акта», рискнувшего издать подобную серию «Ars poetica».

Поэзия становится маргинальным явлением, теснимым пропитанным попсой мировосприятием. Для меня символом этого процесса стало одно предновогоднее происшествие. Центр рейтинговых исследований «Элит-профи» за праздничные столы собрал экспертов всеукраинской акции «Книжка года-2002». Когда для тайного голосования были розданы шорт-листы – в списке не оказалось ни единой поэтической книжки. Если даже эксперты, среди которых, кстати, немало и поэтов, задвигают их подальше – что уж говорить о массовом потребителе.

Разумеется, поэтической богеме в молодом государстве нужно было выживать не за счет тиражей и должностей. Чтобы физически выжить (вечный украинский сюжет), не замаравшись о «новую коллаборацию», в 90-тые поэты занялись журналистикой, публицистикой и редактурой. Поэтессы – общественной деятельностью, прозой и философией. Они стали для общества «кем-то иным». А посему их периодические занятия поэзией приучили интеллектуальный остов нации к необязательности самого факта существования носителя такого звания – «Поэт». Нешуточности его миссии. В лучшем случае поэтов стали чтить «по заслугам», не особо вслушиваясь в то, что собственно они пишут сейчас. В худшем – попросту отмахиваться. Кто из столичной окололитературной тусовки, более-менее активно пишущей о современной литературе, сегодня ходит на так называемые поэтические вечера хотя бы для того, чтобы собрать «матерьяльчик»? Кто в последний раз организовывал модную поэтическую вечеринку, поэтический семинар, мастер-класс или обсуждение проблем современной поэзии? По пальцам перечесть.

Поэзия становится забавой оригиналов (пишущих, издающих, читающих). А о живущих еще поэтах и поэтессах – впору писать мемуары. Возможно, где-то там, в каких-то особых регионах, на которые все только и уповают – происходит что-то иное? И Культурный герой грядет…