Нарциссы эпохи Шоу

Психоаналитик, философ и основатель Музея Сновидений Фрейда Виктор Мазин рассказывает о культуре контроля, шоукратии и эксгибиционизме.

Фото Наталии Машаровой

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЭКСГИБИЦИОНИЗМА

Начнем с публичного раздевания. В чем причина эксгибиционизма?

Прежде отметим, что мы не судим обо всех людях в общем. Допустим, мы смотрим по телевизору сцену с участием стриптизера. Зрители сравнивают героя с собой и говорят «Я бы так никогда не поступил!», не задумываясь о том, что, во-первых, эксгибиционизм – это способ получения удовольствия. Во-вторых, эксгибиционизм поддерживается и даже формируется сегодняшней культурой. Именно культура провоцирует способность получать удовольствие от обнажения и создает уйму возможностей удовлетворять это желание. Мы сталкиваемся с парадоксом: с одной стороны, не все люди эксгибиционисты; с другой - сегодняшняя культура взывает к эксгибиционизму, требует: обнажись! Вопрос не в том, почему есть эксгибиционисты, а, как многим людям удается избежать эксгибиционизма? Мы все склонны к обнажению, но в настолько разной степени и проявлениях, что кто-то выходит на сцену, снимает с себя одежду и вращается вокруг шеста, кто-то в одиночку вращается обнаженным перед зеркалом, а кто-то в одежде стоит на сцене и веселит публику. В России настоящий культ смехового эксгибиционизма. Что порнографичнее – голый или одетый человек? Я, например, не выдерживаю теле-порно-обнажение-в-одежде.

С чем связаны эти тренды?

Эксгибиционизм связан с нарциссизмом. Нарцисс, с бытовой точки зрения, – человек, который занимается самолюбованием, а с психоаналитической точки зрения: нет нарцисса – нет себя. Мы помним миф, описанный Овидием, о юноше по имени Нарцисс, который влюбился в другого юношу, оказавшегося им самим. Нарциссизм и есть встреча с самим собой; если я не переживаю эту фазу развития, то меня просто-напросто нет. Жак Лакан сформулировал «стадию зеркала», в которой мир начинается с того, что я встречаюсь со своим отражением, своей проекцией в мир, до этого момента нет меня как целостного субъекта. Чтобы полюбить другого, нужно полюбить себя. Когда я в зеркале сталкиваюсь с самим собой или когда я смотрю на Вас и понимаю, что я такой же, по Вашему образу и подобию, в этот момент я и возникаю. Это возникновение мое собственное «я» воспринимает с ликованием. Это ликование и есть основание эксгибиционизма.

 Фото Наталии Машаровой

До эпизода, когда человек становится субъектом культуры, никого стыда из-за обнаженности нет. Маленькому нарциссу-эксгибиционисту нечего стесняться. Большинство людей вспомнят, с каким интересом в уголках детского сада они обменивались с другими детьми «внешним видом» – тем, у кого что имеется. Стыд и совесть – это более поздние необходимые культурные образования, а до этого у нас есть восторг любования собственным телом.

Перейдем к вопросу о «политике зрения». Ставки здесь больше, чем жизнь. В оптическом поле возможны три грамматических разворота зрения: я смотрю на мир, я смотрю на себя (своего рода эксгибиционизм) и на меня смотрит другой. Последний вариант и являет собой собственно эксгибиционизм. То есть вместо зеркала я подставляю другого. И ставки заключаются в том, что как раз взгляд другого наделяет меня существованием. Итак, во-первых, для эксгибициониста нарциссическая встреча с собой запечатлелась с ликованием. Во-вторых, одобряющий взгляд другого (мамы, дедушки), сопровождающийся словами «Какой прекрасный малыш!» это ликование усиливает. Потом идет постоянный поиск воспроизведения этого взгляда. Возможна, впрочем, и другая ситуация, когда приятные, умные и красивые люди ненавидят себя и свой облик. Неприятие собственного образа – результат отсутствия его признания в детстве, невыгодного сравнения в пользу других детей и т.д.

 Фото Наталии Машаровой

НАРЦИССИЧНО-ЭКСГИБИЦИОНИСТСКАЯ КУЛЬТУРА

Наша культура пропитана эксгибиционизмом. Теперь почти любой журнал призывает «Смотри меня!» вместо «Читай меня!». В 1967 году в книге «Общество спектакля» Ги Дебор описал, как капитализм, система потребления, индустрия развлечений и масс-медиа превращают всю жизнь в грандиозное шоу. Даже «хлеб» превратился в «зрелище». Призыв упростился: «Дайте зрелищ!» Теперь все – любовь, война, мысль – все на три буквы: ШОУ!

Но не будем сводить весь разговор к тому, что телевизор – зло. Речь об аппарате влияния, зависимости и интерпассивности, а не о смешных разговорах, мол, передачи плохие, новости лживые. Телевидение стало активнейшим катализатором массовой зрелищной культуры, но само зрелище старо как мир. Театр, например, тоже зрелище. Однако древнегреческая трагедия обращена к тому символическому порядку, который отнюдь не ограничен тем, что мы видим. От театра слова, жеста, письма человек пришел к мерцанию образов формата MTV и изобразительным иконкам на компьютерном мониторе. Произошла массовая визуализация, виртуализация и фантазматизация среды. Даже если мы оторвемся от экранов и выйдем на улицу, то окажемся в урбанистической среде, перенасыщенной визуальными знаками.

Фото Наталии Машаровой

ВИРТУАЛЬНЫЙ ЭКСГИБИЦИОНИЗМ

Существует конструкция общества, при котором, по сути, одинокие, некоммуникабельные люди возмещают дефицит общения в сети. Иллюзия общения, которая создается и остается, характерна. Мы сталкиваемся с виртуальным эксгибиционизмом, где человек раскрывается настолько, насколько в реальной жизни никогда бы да ни за что не раскрылся.

Человек – существо предельно хрупкое. Встреча с другим, а не со своим любимым отражением в другом – жуткое дело. Такая встреча может быть приятной лишь в рамках простой психологической модели. Встреча же с радикально другим, кто вообще совсем не я, это очень-очень страшно.

С чем мы имеем дело, когда сидим с Вами один на один – Вы видите меня, я Вас. Вы улыбнулись, я в ответ моментально улыбнулся. У нас есть взаимодействие и взаимоотношение. Более того, Вы видите перед собой не маленькую негритянскую девочку. В то же время, когда я выхожу в компьютерную реальность, для начала я справляюсь с самим собой, а не вступаю в отношения с другими.

Допустим, я – в жизни абсолютно неуверенный мужчина средних лет – превращаюсь в наглого джедая, который ведет себя соответствующим образом. Важнейшее примечание: нам кажется, что есть «я настоящий» и «я ненастоящий». Тот человек, который сидит сейчас перед Вами – я настоящий. А если бы я захотел быть маленькой темнокожей девочкой, то это был бы я ненастоящий. В этом наша серьезнейшая ошибка. Потому что я – это не столько то, кем я якобы являюсь, а, в первую очередь, мое представление о себе. Быть собой идеальным, соответствующим своим фантазиям, я могу не в грубом мире материальной реальности, а в виртуальном мире. Там все намного мягче. В конце концов, я могу разместить фотографии, которые мне нравятся, чтобы меня знали таким, каким я себе нравлюсь. Следовательно, «истина маленьких негритянских девочек» оказывается разделенной истиной в этом пространстве. Там не только я себя представляю тем, кем хочу себя представить другим, но и других я представляю так, как мне этого хочется. И все это, главным образом, бессознательно. В результате мы оказываемся в таком прекрасном мире, из которого выходить, конечно, не хочется, потому что это опасно. Это – обоюдная опасность.

Фото Наталии Машаровой

Чем это чревато?

Тем, что люди проживают жизнь в пространстве фантазии и иллюзии. Все это сложно, поскольку так называемая реальность – тоже пространство фантазии и иллюзии, разве что не такое откровенное, как компьютерное.

Наше психическое пространство виртуально («виртуальный» в переводе – «возможный»). Когда я фантазирую, то перебираю возможные варианты. Что было бы, если бы я родился в другом месте? Вариантов много. Компьютерная реальность тоже называется виртуальной, полной различных возможностей. Я не могу быть Папой Римским, но как в компьютере, так и в своих фантазиях я им быть могу. Сейчас я говорю ни в коем случае не об аналогии, а о подобии компьютерной реальности и нашей психической реальности. Они гомологичные, но не одинаковые.

Примыкая к компьютеру, мы оказываемся в состоянии так называемых соединившихся сосудов. Мой друг – очень серьезный человек сорока лет – стал играть в компьютерную игру: полгода его не видно, ни ест, ни пьет, ни спит, он полностью поглощен процессом. Речь идет о том, что одно психическое пространство подключается к подобному ему кибернетическому пространству. В чем специфика этих пространств? В том, что это визуальные пространства. Человек в первую очередь визуальное существо.

 Фото Наталии Машаровой

Я более чем за двадцать лет сидения за компьютером так и не стал от него зависим. У меня другая проблема: при всей моей киномании, иногда я смотрю отличный фильм на большой панели, и вдруг меня посещает Брехтовская мысль: «Какого черта я смотрю на эту тупую плоскость?» Тогда я начинаю поглаживать моего трехмерного кота, восполняя нехватку тактильности, приговаривая: «О, ты мой органический. О, ты мой трехмерный. Вот она твоя жизнь и твоя смерть!» Никакого отношения к компьютерной-  и теле-технологии кот, к счастью, не имеет.

ЭКСГИБИЦИОНИЗМ ДУХА

Эксгибиционизм духа подразумевает, что человек пишет, думает, говорит о себе. Здесь может быть одна очень серьезная проблема, которая заключается в том, что человек ищет себя. Это, конечно, очень хорошо, но то, что ему себя не хватает, является проблемой. То есть человек пытается обнажаться перед другими не только и не столько потому, что хочет показать другим, какой он хороший, тонкий и страдающий, но и потому, что человек сам не знает, кто он, поэтому пытается через других найти себя.

 Фото Наталии Машаровой

Лакан обратил внимание на парадокс: нарциссизм содержит социальность, то есть нарциссизм – это двое, я и двойник. Другой парадокс: единственный человек в мире, которого я не вижу, это я сам. Если я вижу себя на фотографии, то это фотография, и в ней что-то не так; на видео тоже не я, и голос не мой; да и в зеркале я – не я. Короче говоря, возникает фундаментальный вопрос: где же я? Сегодняшняя культура предельно нарциссична, и человек не может найти себе места, потому что не понимает, где он. Почему у одних людей, которые пристрастились к гламурно-телевизионно-нефтяной культуре, есть проблема с собой, а у других людей есть другие проблемы, но этой, по крайней мере, нет? Что-то другое, не внешность, делает нас отличными друг от друга - наша история. То есть когда я родился, кем были мои родители в моем представлении, как я учился, как развивался, о чем думал и над чем сидел ночами, от чего страдал и мучился – все это прописывает мою историю и делает меня неповторимым.

Парадокс человека в том, что в нем нет ничего природного. В сегодняшнем научном описании человек - это техноживотное.  По поведению - гиббон, по информационной поддержке – компьютер. С психоаналитической точки зрения человек вовсе не компьютер, и не животное – мое отношение к собственным биологическим функциям опосредовано моими идеями и представлениями. Разговор о сексе здесь был бы самым простым и самым уместным, потому что человеческая сексуальность и любовь, в сравнении с животной, обнаруживает, что человек – существо, которое обитает в символической вселенной - в мире языка. Хайдеггер говорил: «Язык – это дом бытия». Мое место – оно не материально, не визуально, а символично.

Фото Наталии Машаровой

ОБРАТНАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ: ВУАЙЕРИЗМ

Когда мы думаем о человеке как о биомашине, мы исключаем из человека собственно человеческое. Сегодняшний ученик средней школы предпочтет пересказ «Войны и мира» Толстого самой книге. Мы имеем дело с противопоставлением теории и визуализации. Если сегодняшняя культура предельно визуальна, то это оборачивается тем, что она дезысторизована, не имеет оснований в языке. Из-за шоу-культуры люди перестали ценить историю, знания, литературу. Человек стал предельно прагматично-визуальным аппаратом, которому необходима информация для поддержания своего существования. Достаточно знать имя режиссера и краткий пересказ фильма для коммуникации с другими людьми. А понимание того, что именно просмотр поможет найти те точки опоры, которых не хватает, что их осмысление прописывается в истории, этой идеи нет, и это катастрофично. В этом Apocalypse Now.

Фото Наталии Машаровой

Если культура визуальна и сориентирована на наши глаза, это означает, что кое-кто из нас не только хочет быть наблюдаемым, но мы одновременно еще и наблюдатели, а точнее «соглядатаи», как сказал бы Набоков, которые все время смотрят в щелочку. Получается очень мрачная, параноидальная картина.

Чем еще характеризуется сегодняшнее сообщество, так это переходом от общества тотальной дисциплины к обществу тотального контроля. Тогда как в ХVIII-XIX веках такие заведения, как школы, университеты, тюрьмы и психиатрические больницы были типичными дисциплинирующими пространствами, сейчас мы живем в обществе «прекрасной свободы»: являемся свободными, и при этом управляемы диктофонами, мобильными телефонами и телевизорами. Мобильный телефон правильнее называть «remote controller», достаточно сослаться на кинофильм «Матрица». Казалось бы, что лежащий телефон меня не контролирует, но это серьезное заблуждение. Жду я звонка или нет, он случается и меняет мое состояние.

 Фото Наталии Машаровой

Или другой момент: практически во всех магазинах написано «ведется видеонаблюдение». Я не обращаю внимания на эти вывески, но все они попадают мне в голову. Окружающая среда провоцирует на подсознательное представление о том, что я постоянно нахожусь под чьим-то надзором. Таким образом, поддерживается паранойя, которая относится к расстройствам нарциссизма.

Мы все прекрасно понимаем, что мы господа и хозяева телевизора. Но стоит учесть, что этот прибор размывает границу между личным и публичным. Что он делает в моей квартире? Почему эти люди, которые постоянно выскакивают на экране, эти головы, оказываются у меня дома? Более того, это эффект соприсутствия, без которого многие не могут существовать – они не смотрят телевизор, но включают его, и он должен постоянно работать. Вот мой социум, состоящий из призраков, которые влетают на мою территорию, и на меня постоянно влияют. Если мы находимся в квартире, включаем телевизор, но не смотрим его, то совершенно четко получается, что он смотрит нас. Типичная ситуация эксгибиционизма. Телевизор – вуайеристское око, которое разглядывает то, что происходит в комнате. Дело не в паранойе, а в фантазиях, которые, так или иначе, населяют нас и постоянно соприсутствуют в нашей жизни.

Подведем итог.

Кто-то проявляет свою визуальную идентичность, обнажаясь через одежду. И человек в одежде может быть больше обнажен, больше рассказать о себе, чем обнаженный человек.

Фото Наталии Машаровой

(С) Журнал "ШО"