Крепкие объятия

Индустрия и большая экономика любят искусство. Но эти объятия его обедняют. Предостережение Петера Ноевера - арт-директора и куратора музея прикладного и современного искусства «МАК» (Вена, Австрия).

С некоторых пор можно наблюдать роковое развитие одного мезальянса. Кажется, что между изначально взаимоотталкивающими полюсами производственной реальности общества, с одной стороны экономикой, и критическим искусством с другой, вырастает все более тесный и для обеих сторон жизненно необходимый союз. И как это часто бывает с такого рода союзами, что-то, что еще совсем недавно исправно функционировало, вдруг упраздняется, отменяется, чтобы освободить пространство для притока новой энергии, для создания магического синергизма. Здесь ничего не поделаешь. Возмущаться по этому поводу равнозначно недовольству по поводу яблока, падающего с яблони, а заодно и по поводу закона гравитации Ньютона.

Формула успеха сегодняшнего искусства легко сводится к одному единственному понятию - аффирмации. Просто потому, что полная аффирмация действующего, существующего положения вещей обещает наибольший успех. А ничего более успешного, чем успех, не бывает. Эта аксиома при всей тавтологичности является квинтэссенцией современной эпохи. Волноваться из-за того, что критическое искусство обкрадывает само себя, жертвуя собственной субстанцией, собственным статусом, собственной идентичностью, волноваться из-за этого станет только тот, кто не видит в этом самоубийственной тенденции искусства более глубокого, по истине «просвещенческого» смысла - выгоды, звона монет, нового качества политики медиального присутствия и пиара, направленного на максимальный эффект. У этой тенденции совсем другой месседж, чем в свое время у заигрывания Энди Уорхолла с американской потребительской культурой и его эксплицитно выраженным «уходом» в кич. В этой стратегии Уорхолл совершенно справедливо видел огромное пространство для реализации критики, рефлексии и негатива, присущих культурному полю позднего капитализма. Его одномерное искусство было, возможно, последним провидческим предостережением от того, что в конечном итоге наступило. И состояло в потере того, что всегда являлось Conditio sine qua non критического искусства - автономии.

Мы живем в эпоху пост-автономии и подвержены усиливающемуся внешнему диктату. Его нам все чаще и все успешнее преподносят в качестве закона природы (гравитация!). Это и есть наша системная педагогика. Посвящение в члены общества означает обучение бесперспективности. А чтобы отчаяние не оказывало всеразрушающего действия, придумали позитивное мышление и импорт дешевого смысла. Культура денег категорически не терпит ничего другого кроме себя самой. Она буквально все проникает и подминает под себя. Даже природу. До тех пор, пока не полностью не заменит ее и сама ею не станет.

Именно это сейчас и происходит. Искусство - последний оставшийся бастион открытого сопротивления этой повсюду отмечаемой, экспансивной тенденции. Деньги хотят только одного - денег. Они не дают вздохнуть ничему и душат все, что отнимает воздух для их роста. Мир в банке с формалином. Это наше будущее. Искусство в банке с формалином. Над этим сейчас и работают. Искусство - clean and safe. В качестве идеального депозита для сейфа. Таким образом оно становится только лишь более осязаемой альтернативой вкладу в ценные бумаги. Достаточно один раз пройти по художественному салону, чтобы составить себе представление о размерах этого разрушительного процесса. Разрушение   идет   полным   ходом.     Но гнев и ярость больше не сыскать. Ведь современный дизайн душевного состояния допускает только меланхолию или выставление напоказ стильного безразличия.

В недавно вышедшем творении вселенской меланхолии, в «Кольцах Сатурна» В.Г.Зебальда речь идет о «до странного тесной связи между историей сахара и историей искусства, прослеживающейся вплоть до 20 века», поскольку «многие выдающиеся музеи мира, как например, гаагский Мауритсхейс или лондонская Галерея Тэйт, были либо основаны на средства сахарных магнатов, либо так или иначе связаны с сахарным бизнесом. Капитал, заработанный разными формами рабовладения и накопленный в 18 и 19 веках, продолжает находится в обороте, приносит доход и проценты с процентов, приумножается, и в силу собственной динамики растет, живет и процветает. Одним из самых надежных средств легитимации этих денег с давних пор было меценатство, покупка и выставление художественных объектов, а также, как можно наблюдать в наши дни, непрекращающееся, иногда до смешного доходящее взвинчивание цен на крупных аукционах. Еще пару лет, и цена за полквадратных метра красочного полотна перевалит стомиллионную отметку. Иногда кажется, что все произведения живописи как бы покрыты сахарной глазурью или и вообще целиком состоят из сахара». Искусство в сахаре. Из сахарного тростника или, еще лучше, искусственно подслащенное. Вот оно, наше время. Это нравится, это модно. Сахарин и аспартам - как соль в нашей крови. И неважно, что речь идет при этом о черном сахаре. На этот вкус хотя бы можно положиться.

Индустрия очень любит Климта, в особенности его «Адель». И любит по-настоящему. Если бы заранее, как это теперь называется, «оптимизировать временной ресурс», она бы осталась у нас, a «Ciao!» на плакатах с ее изображением во время недавней рекламной кампании одной австрийской фирмы было бы возгласом радостного приветствия, а не горького прощания. Уникальный, даже героический жест, жест открытого признания современного искусства мог бы выразиться в создании фонда в его поддержку, причем с бюджетом, соответствующим той сумме, которая предусмотрена теперь на возвращение «Адели» в Австрию - уже хотя бы только для того, чтобы не дать истории повториться.

Индустрия, большая экономика любит искусство, ведь оно представляет его в таком восхитительно культурном свете. А кому же хочется быть некультурным? Иной раз может оказаться, что какое-нибудь выдающееся издательство с идеальной репутацией на самом деле существует на деньги европейской военной индустрии. Есть множество примеров тому, каким образом индустрия и экономика находят общий язык с сохранившимся еще критическим потенциалом общества, то есть с искусством, и как они его включают в собственные стратегические планы и заставляют на себя работать. Эти объятия обедняют искусство. Сама суть искусства оказалась под ударом. Тенденция ясна: выжать все соки. Размолоть. И выкинуть. Жерновами для этого служат чуть ли не еженедельные арт-ярмарки. В Австрии, стране «с традициями», в ход идут в первую очередь покойники - мыслители, художники, ученые, которым оказывается сомнительная честь, когда их посмертно вписывают в совершенно неожиданный контекст, используя их имя в целях, которые им были абсолютно неизвестны, чужды, а то и вовсе диаметрально противоположны. В свою пользу.

Никлас Маак в проницательной статье под называнием «Искусство и экономика. Виражи на директорской стоянке», вышедшей недавно во «Франкфуртер Альгемайне», открыто пишет об эти губительных связях: «Каково же будущее у критики? Проблематичной эта тенденция станет тогда, когда художественная критика попытается преподнести нам эту форму дизайна в качестве «критического комментария к нашему времени». Или, как задается вопросом один критик, эти изображения можно рассматривать в качестве иллюстрации к диагнозу   эпохи,   как   одну   из   форм   трактовки   современности? Если так рассуждать, то можно и в рекламе универмага С&А увидеть художественную интенцию и социально-критическую значимость».

Маак говорит об инструментализации и потере искусством criticality, его критического потенциала. Этот процесс наблюдается уже давно. Раньше говорили о «безумном мире». В наше время об этом больше не говорят, потому что он давно стал реальностью. Все скатилось к обыкновенной функциональности. А разум больше не занимается анализом. Он парализован. Сотрудники, которых после долгих лет, увольняют с работы, должны еще и сами быть в этом виноваты. Естественно. Такова природа. А они в это сами же еще и верят. Вот в чем высшее достижение системы. Концерны, которые поддерживают аффирмативное искусство, вызывают сегодня большее восхищение, чем некогда особенно яркие благотворительные проекты по борьбе с бедностью в мире. «Я торговал наркотиками и убивал, чтобы выжить» - таким текстом завоевываются хит-парады и ,,, зарабатываются миллионы. Этим же и забиваются головы будущего поколения. Так, задним числом социальные дефициты, общественное неспокойствие, атмосфера повседневной опасности - все эти подношения глобального, неолиберального капитализма - подвергаются эстетической обработке и с максимальной выгодой предлагаются вниманию общества всеобщего досуга.    От «Трехгрошовой оперы» к 50 Cent.

И это называют эволюцией. Реальный мир обратился в вымысел. Как же легко реальность стала немыслима. Это, как минимум, cool. И действительно холодом, холодом веет ото всех этих выставочных стендов, куда ни взгляни. А мы все оказались лишь персонажами этого вымышленного мира. За стендами - в застенках вымысла.

Однако все это является следствием определенных решений. Так что правомерно спросить, кто решает, что сегодня является «политически корректным» и обладает художественной ценностью? Критерии подобной оценки нами утрачиваются. Это стало возможно благодаря противоречиям между искусством и политикой. И здесь наступает звездный час австрийского экономиста фон Хайека, согласно которому экономика, наравне с государством, берет на себя исполнение «общесоциальных обязанностей». Но она только делает вид, а не исполняет их. Ибо в конечном итоге, экономика ни за что не отвечает. Логика всех этих процессов в Австрии никак не связана с необходимой финансово-законодательной политикой. Поэтому «приручение искусства» по всей видимости остается последним общим знаменателем. Неужели это и есть Status quo? Было бы весьма печально. Потому что это означало бы, что художественные учреждения «не стыкуются» больше с самим творчеством, это означало бы отсутствие у них и одержимости, и нюансированного взгляда, а, главное, их отличия от нормообразующих экономических структур. Эксперименту больше не было бы места. При том, что именно это и есть суть искусства - влечение в иное, нам незнакомое, непосредственный, безжалостный взгляд на вещи и их порядок. Отказаться от этого, вытеснить, не предоставлять этому больше пространства, то есть не допускать больше ни многообразия, ни субъективного момента, означает конец великого по важности проекта в истории человечества, конец искусства. Наша эпоха вошла бы тогда в историю как эпоха оскудения выразительных средств, как эпоха, в которую искусство было утеряно как способ чувственного восприятия, как универсальный спектр социально значимой реальности. Отрицание этого означало бы в конечном итоге упразднение нашего собственного, личного существования и было бы равнозначно решению, отречься от желанного будущего как от чего-то несущественного.

Позволю напомнить, что мерилом художника является исключительно энергичность его протеста против такого решения, его готовность идти с ним на конфликт. И ни в обязанности государства, ни в обязанности экономики не входит судить об этом. Свобода искусства основополагающа для любой культуры.   И по ней измеряется состояние, настрой всего общества.

(Die Presse, Spectrum, 13 мая 2006)
Предоставлено «PinchukArtCentre».