Искусство как электромашина

общество без вдохновения

Что не так с лицами большинства? Почему эти бледные лица лишены эмоций и мыслей? Если вы понюхаете практически любого пассажира метро, то поймете, что это пассажир - невероятно скучное существо, которое писает, какает и работает, но абсолютно не отличается от пылесоса или швейной машинки. Исполнение навязанной обществом функции – единственная цель, которой поклоняется это существо. Кто перед вами? Это станок по производству материального дерьма, детка.

Ницше говорит: «Лучше умереть от жажды, чем напиться из источника, где пьет сволочь людская». Почему он так говорит? Потому что Ницше раньше других осознал, что большинство человеческих существ – роботы, в «души» которых направлен телевизор. Любое действие роботов – результат не воли, но эфира, телетрансляции. Роботы лишены вдохновения. Роботы – это железные фригидные стервы. Их нужно бояться, чтобы хотеть уничтожить.

Винсент Гало говорит: «Проблема не в художниках, а в публике. Не для кого стало записывать музыку, снимать фильмы. Единственное, в чём наш мир нуждается в художественном смысле - это в хорошей публике. В людях, которые действительно хотят смотреть фильмы, хотят слушать музыку, в тонких, восприимчивых людях. Ты можешь быть настолько хорош, насколько хороша твоя публика. Но где она? <…> Аудитория настолько лишена всякого вдохновения, что никто не планирует новую театральную революцию. Я повторяю: причина, почему в театре за последние пятьдесят лет не произошло ничего интересного, как раз та, что люди, которые приходят в театр и покупают билеты, лишены вдохновения <…> Невозможно придти в восторг, потому что люди, которые покупают музыку и ходят на концерты, настолько неинтересны. Я думаю, что зрители кастрировали развитие искусства».

Ги Дебор добавляет: «Зрелище — это дурной сон современного общества, пребывающего в цепях, который выражает в конечном счете только его желание спать. Зрелище сторожит этот сон».

Многие из современных молодых художников подверглись влиянию тех суждений из контекста актуального искусства, которые, как я полагаю, не имеют ничего общего с подлинными художественными практиками. Предыдущие поколения, познавшие апатию в результате столкновения с засыпающим обществом, провозгласили, что свято будут выращивать себя в эстетских резервациях – подвалах, салонах и клубах – местах, где, казалось бы, царствует интеллект и вкус, желание придаваться искусству, желание развиваться и эгоистично сосать самые творческие из сахарных сосков. Наиболее успешные из обитателей резерваций научились изредка выходить на улицу и торговать своими картинами. Все остальные – пьют, принимают наркотики и не занимаются сексом. У них лысины и зубы гнилые. А дома нет теплой воды, собака сдохла, а жена похожа на растаявшего снеговика. Посмотри на своего сына. В нем не осталось крови – один героин!

Кто-то, конечно, пытается выйти на улицу. Но он заигрывает с псами – с обывателями нельзя заигрывать. Ими нужно управлять, чтобы вести к обрыву и очищать вселенную от грязи.

Мир изменился. Если ранее художника волновало общество, то сегодня ничтожность последнего воспринимается как неизменность, закон, факт, протекающий в Навсегда. Большинство из современных художников и поэтов в Украине продолжают обитать в «высокохудожественных закрытых пространствах». Искусство было обезврежено, лишено возможности осуществлять свою миссию по разрушению стабильных сфер в скукоживающемся от скуки мире.  

Поэт, живущий в гетто, не живет, но пребывает в процессе консервации самого себя. Оглянитесь вокруг – роботы научились размножаться. Отовсюду доносится стальной скрежет. Существа с телевизорами в голове, а также глупая деревенщина рыскают по улицам и множат уродство, безвкусие, пошлость. Граждане, от вас плохо пахнет!

Поэтов учили, что искусство ничего не должно. Но это ложь и снотворное. Искусство должно поджигать. Больше нет возможности оставаться отчужденными индивидуалистами. Скотина захватила города. Они прячут нас, а тем временем – о, как тошно говорить это – ходят в шлепанцах, кожаных куртках и едят семечки, наводняют театры и консерватории, наполняют своей музыкой окрестности, пропагандируют свои правила. Кто дал им право разделить с нами наши права? Кто дал им право ходить с нами в одних районах? Кто дал им право жить мелкой жизнью, полной пива и площадных концертов рядом с нами, в наших столицах, в наших центрах? Кто освободил их от полагающейся им колючей проволоки? Кто назвал их равными нам? Дерьмо порождает собственную культуру, и, как это не странно, культуру дерьмовую. Больше нет времени ждать. Художники и поэты должны захватывать улицы. Что нужно городам? Городам нужны чистки. Социальная грязь должна покинуть стены наших урбанов. Сегодня время огня и злобы. Сегодня время пробуждения. Звук туалетного бочка – лучший гимн для современных поэтов.

Гессе говорит: «Я предпочитаю корчиться в пламени дьявольской боли, чем жить в этой атмосфере средней температуры. Тогда вспыхивает внутри меня дикое желание сильных эмоций, чувств, гнев против этой плоской, рыхлой, обычной и стерилизованной жизни и жажда расколотить что-нибудь вдребезги, всё равно что — магазин, собор или самого себя; стремление к ужасающим безумствам… Что я всегда на самом деле отвергал, ненавидел и проклинал, так эту удовлетворенность, это безмятежное здоровье, этот жирный оптимизм буржуа, эту дисциплинированность посредственного, среднего обывателя».

Искусство сегодняшнего дня должно предстать пред нами в виде великана-электромашины. Оттого мы такие, что миссия наша – 3000 вольт в каждую квартиру. Чтобы проснулись. Чтобы перестали повиноваться телебогам. Чтобы глаза открывали широко. Чтобы дышали по-своему. Чтобы менялись. Чтобы молодели. Чтобы их бледные лица изменили цвет и преисполнились вдохновением. Электромашина, очищающая током – самая злая техно-гадина  всех времен. Но она уже готова выйти на улицы ради Бога. Её искусство будоражит каждый нерв. И это больно, и страшно, и опасно, и неприятно. Это аутопсия общества. 3000 вольт в каждую квартиру! Может ли быть что-то прекраснее?

Кризис требует восстания поэтов. Все остальное - искусство спокойствия, шорох в щелях, которые скоро замажут мастикой.