Гениальность

В сочинениях Чезаре Ломброзо — психиатр, который наблюдал гениев — встречается интересная биографическая статистика, правда, несколько пересоленная желанием загнать «гениальность» в периодическую таблицу. Впрочем, статья, что ниже, по-своему тоже пересол, но только фруктовый. Все-таки плебейская страсть поковырять гениев неистощима.

В среднем арифметическом люди добрые и ленивые, поскольку желания пусть частично, но все-таки совпадают с возможностями, в этом балансе намек на счастье, что в свою очередь сказывается на подвижности ума. Но чтобы жизнь, точнее эволюция продолжалась: нужны те, кто в перспективе способен «придумать порох». Весь вопрос в том, как заставить этих людей заниматься «порохом», потому как занятие это сопряжено с большими умственными, отчасти физическими затратами, даже потерями, где личная выгода, не говоря о счастье, довольно сомнительна. Природа всесильна и она находит кандидатов, разумеется, принцип добровольности отсутствует. Такому человеку природа с детства ранит самолюбие. У некоторых это физический ущерб, у других ранние способности или что-то сверхдушевное. Джамбаттиста Вико свалившись в детстве с лестницы, повредил череп, что, впрочем, не помешало ему создать теорию исторического круговорота. Гратри, вначале никудышный певец, однако, получив бревном в голову, распаковал талант. Ампер страдал расстройством координации, был так интересно заточен, что когда говорил, вынужденно шевелил всеми членами, зато в тринадцать лет прилично знал математику, впоследствии один из основоположников электродинамики. Поэт Тассо не падал и не получал, но в шесть месяцев открыл способность к речи, а в семь лет говорил на латыни. Ленау, тоже поэт, в детстве проповедовал, к тому же играл на нескольких инструментах Почти все горбуны известные специалисты в области острословия и коварства.

Закон природы

Таким образом, люди-подранки, получив «кровоточину», вынуждены искать средство, чтобы расколдовать себя, уничтожить трещину между собой и людьми, устранить ущербность, прикрыть ее чем-то. И прикрывают, находя терапию в достижении славы. Слава, нормальному человеку она без корысти, может и есть потребность, но здесь сильнее лень, да и собственно, вопрос уклоняется в рентабельность — зачем терпеть надрывы, если и так все хорошо. Когда же человек не удался, вышел подранком, он либо истечет кровью, может желчью, изничтожит себя, казнит внутренне, либо же остановит кровь славой, что, впрочем, очень и очень может быть полезно вокруг и всем. Здесь закон природы, люди-подранки в муках двигают человечество, а закон, вернее его ловкость и хитрость состоит в том, чтобы эти люди никогда не успокоились, чтобы рана на миг заживала, но вновь открывалась; грубо это и несправедливо, но жизнь придумана, она есть и чтобы она была дальше, нужны локомотивы. И все касаемо деяний на благо человечества совсем не так, нет в этих деяниях альтруизма, так незначительное напыление, а в основе, в костях — чистейший эгоизм, направленный на личное благо, а затем уж попутно благо достается остальным бездельникам и лентяям.

Характер локомотивности

Раненное самолюбие предполагает патологию центра удовольствия, желания увеличиваются, мечта расползается, как следствие неудовлетворенность, дефицит эндорфинов. Когда же возникшие потребности человека чрезвычайно сильны, а возможность их удовлетворить — ничтожна, воображение развивается с необыкновенной силой. Здесь то и рождается локомотивная тяга, перекресток уголовщины и творчества. «Художник должен быть голодным», разумеется, голод не только, тот, что в желудке, намного шире. Иначе, если исключить голод, он ничего не придумает, более того такой человек, обладая талантом, не захочет дальше развивать себя в области «низкодоходной интеллигенции» и на какой-нибудь развилке прыгнет в соблазнительный поворот, где существенно можно улучшить качество жизни. Но как прыгнет, как его тут же прибьют обстоятельства, все прочие занятия, помимо «пороха» станут скучны. И это правда. Гении, обладая реактивным мозговым мотором, не могли разогнать свой «феррари» на обыкновенной улице, не могли перегревать громадное воображение по каким-то пустякам, каждый хватался за невозможное. Например, Больи в бронированной геометрии Евклида, нашел ошибки и открыл четвертое измерение; звездочет Коперник «раскрутил» землю.

«Под лампой темнее всего»

Когда мысль не встречает сопротивления, она бросается в неизведанные дали, причем толчком к ускорению может быть какая-нибудь мелочь, которая обыкновенному человеку кажется посторонней, но гений интуитивно понимает, что «под лампой темнее всего». У Ньютона было яблоко, у Моцарта апельсин, который пробрался в голову как фрукт, но вылетел знаменитой кантатой к опере «Дон Жуан». Заинтересовавшись раком, Уатт усовершенствовал паровую промышленной машину. Обыкновенная лягушка помогла Гальвану открыть гальванизм.

Тщеславие

Гениальность почти всегда сопровождается тщеславием невероятной амплитуды. Такой размер необходим, чтобы не успокаиваться, вечно что-то искать, но с другой стороны — это бывает смешно. Ньютон чрезмерно раздражался от всякой критики, иногда будто бы даже угрожал убийством. Поэт Люций был так тщеславен, что продолжал упрямо сидеть на месте при появлении Юлия Цезаря. Шопенгауэр сильно горячился, если в его фамилию добавляли лишнюю «n». Малерб, уже на отходе «туда», был до предела возмущен нескладной речью священника, даже прогнал его.

Тяжелая латынь

Разогнав воображение до невероятной скорости, гений не всегда может удержаться в рамках адекватности, мысленная реактивность и космическая масштабность самолюбия оборачивается весьма плачевно в реальной жизни. Помешательство коснулось многих выдающихся людей, которые, испытывая жесточайший износ психики, зарабатывали диагнозы с тяжелой латынью. Шуман державшийся молодцом до 46 лет, потом начал разговаривать с мебелью и видеть звуки. Ньютон под закат жизни толковал Апокалипсис; Паскаль также ушел в библию; Ампер хвастался, что «поймал» квадратуру круга. Ленау не удержался и «стал» королем Венгрии. Томазо Ллойд бракованные стихи очищал водой. Мысли у Гаррингтона частенько материализовались в пчел и птиц. У Сократа был «личный гений», надо полагать черт, который любезно просвещал философа во многих вопросах, так сказать положительная шизофрения. А вот поэту Тассо не повезло, его преследовал «домовой», который воровал у него деньги и прятал ключи. После больницы, видно лечение не помогло, «домовой» обратно начал пакостить: распространять по друзьям преподлейшие слухи, а один раз, совершенно потеряв совесть, украл хлеб, причем на глазах у бедняги. Потом каким-то образом заразил поэта горячкой, тот обратился с жалобой к Божьей матери, она помогла и вылечила… Кардано, который по слухам был несколько раньше Ньютона в тяготении, тоже посещал какой-то дух, кстати, доставшийся от его отца. До 34 лет он мучился мужским бессилием, но потом во сне его «кто-то» подремонтировал, к тому же порекомендовал невесту. Помимо контактирования с духами, очень распространено состояние навязчивости, когда самая глупейшая мысль раздувается воображением по наихудшему сценарию в самую настоящую катастрофу. Моцарту представлялось, что все итальянцы сговорились и бегают за ним с ядом. Жан-Жак Руссо подворовывал и ничуть этим не стеснялся, говоря: «когда мне нравится какая-нибудь вещь, я предпочитаю взять ее сам». Болел Руссо всеми болезнями, о которых слышал и мог прочитать, при этом искренне удивлялся: почему он до сих пор жив? Приступы навязчивости воспламенялись от любой мелочи: весь мир против него. В кафе едва не отравили, парикмахер чуть не зарезал, хозяин гостиницы несправедливо увеличил цену. Руссо захотел почистить туфли, но враги и здесь побывали, потому что «подозрительно» закончилась вакса, именно на нем. Лодочники тоже в сговоре, не хотят переправить его через Сену, врут, будто нет лодок. Враги, препятствуя публикации его произведений, сажают в тюрьму издателя, совершенно постороннего человека. Оставшись в одиночестве, заглядывая в зеркало, он пишет «Диалоги: Руссо судит Жан-Жака», характер содержания угадывается в названии. Сечении, один из главных участников венгерской революции 1848 года, в пору её пика, вдруг умоляет своего товарища-министра не наказывать его виселицей, а через два года мания перескакивает в шахматы, он играет по 10-12 часов с нанятым для этой цели студентом, который вскорости сошел с ума. Шопенгауэр страшно опасался пожара, потому жил на первом этаже. Спасаясь от наплыва врагов, предусмотрительно шифровал свои сочинения греческим, латинским, санскритским языками. Восхищался многоженством, но тут же впадал в отчаяние, когда понимал, что с увеличением жен одновременно растет число тещ. Для обычных людей сумасшествие не является чем-то страшным, неприятен только подготовительный момент. У писателя Лескова в одном рассказе есть очень оригинальный человек, который слишком хотел получить орден, но вместо этого получил расстройство нервов и переехал жить в дурдом, где вязал чулки и летал по ночам на болото вынашивать «цаплины яйца», из которых впоследствии вылупливались птенцы жар-птицы. Гении, прежде чем «летать на болото», должны выполнить миссию, стало быть, жить в какой-то жуткой зебре, попеременно покидая рассудок, то, возвращаясь обратно, не иначе как шастая через некую калитку «по ту сторону воображения», принося «оттуда» сведения во многом полезные человечеству.