Улыбка Топора

рассказы Юлии Кисиной

Фрагмент книги Юлии Кисиной «Улыбка топора» публикуется впервые в Сети, и с любезного разрешения главного редактора издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» Дмитрия Волчека. Заказать книги издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» можно на сайте издательства, а также в интернет-магазине «Озон». В Киеве книги издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» можно приобрести по адресу «Петровка, 42 ряд, 5 место».

НЕВЕСТА ИЗ МУРОМА

И вот нас с ребятами в Муром позвали лекции о современном искусстве читать. Я первый поехал. Вообще-то Муром – это охуительно древний город! На самом деле! Летопись – вот вам – прямо на площади! История нашей Родины как на ладони! Старый, блядь, город, чтоб его черт побрал! Древний, чуть ли ни доисторического происхождения.

И они, муромцы, этим охренительно гордятся, как будто в Вавилоне каком-то живут! На центральной улице памятник стоит. Такая таблица, что ли. И там вся история этого древнего города подробно записана. История такая: значит, в каком-то там веке пришли монахи, проповедовать. Местные жители убили их к ебеням и потом дальше жили себе без всякого христианства. Потом сто лет ничего там не происходило. Вообще ничего! Может, только петух за эти сто лет один раз прокричал, да пьяный ногу в канаве сломал. Потом через сто лет пришел еще один монах проповедовать, и его тоже зарубили, к ебеням. Потом красные с проповедью пришли, а местные, они, как обычно, без разбора всех порезали. Свободные здесь люди живут, в Муроме, и самостоятельные!

Я пошел в клуб выступать, проповедовать то есть, и там местные, значит, художники. Муромская трудовая интеллигенция. Такие бородатые упыри. Страшно одухотворенные, сразу видно, что абстракционисты. Все православные, как один, с гигантскими крестами! Диссиденты, короче. И батюшка их, такой косой чувак, там тоже искусством интересуется. Флоренского, наверное, начитался про обратную перспективу! И вот они там все в этом клубе собрались на меня посмотреть. И прямо надышали, разволновались, типа событие года – столичный художник приехал. Девицы местные тоже приперлись, все такие бледные и невостребованные в своих платьях скромных. Суровый декаданс! Бледные руки на коленях скрестили и со смертельно-бледными лицами сидят, приготовились мою лекцию выслушать!

И я по-честному решил им все про современное искусство рассказать, потому что, думаю, у них в Муроме с этим делом страшная дезинформация, дальше сурового информеля и минимализма в этой хрустальной жопе мира не пошли.

И я им, этим засранцам,  стал про Дюшана рассказывать, про реди-мейд и, короче, про то, что задача современного искусства – делать не искусство. И они мне там глупые вопросы задают. А я терпеливо отвечаю, говорю им по-доброму:

 – Красоты в этом мире уже много, а художники должны заниматься деконструкцией эстетического языка. Они, художники, как передовой отряд культуры, как христианские святые!

Хотя, я этого Христа в гробу видал, но смотрю опять – там они все с крестами и батюшка этот окосевший от обратной перспективы – молодой такой целочка и внимательный сидит с книгой в руке. И я им по аналогии, короче:

– Столпники, они обменивались с сакральным, типа аскеты, отвергали все радости жизни. Потому что всякий диалог – это обмен. У столпников, у святых – обмен с Богом!

И они так на меня недоверчиво смотрят. И я говорю:

– Художник, он как верующий – у него обмен с культурой. Диалог, короче. Что такое диалог, знаете? – спрашиваю.

Они все из уважения к столице кивают. Типа, московский хмырь, гений приехал. А я стараюсь не выебываться и сердечно и доступно им про искусство рассказать и сообщить. И, короче, потом я им про Дюшана стал рассказывать, и они охуели!

И батюшка тамошний он говорит:

– Унитаз – это унижение искусства!

И я говорю:

– Не унитаз, а писсуар и вообще-то это концептуальный жест. Это – революция в культуре, освобождение художественного сознания.

Но они все там такие неподготовленные были, будто у них только вчера христианство началось. И я того монаха вспомнил, который проповедовать пришел и которого к ебеням. Эти дикие люди ведь, хрясь, и замочили его. А у меня еще тогда усики такие были, как у Тараса Бульбы, и они к этому подозрительно отнеслись. Но я им дальше все по-честному. И про наших московских авангардистов. И говорю, короче:

 – Щас я вам буду показывать разные перформансы.

А они:

– Чего?

Я говорю:

 – Представления, цирк, – говорю. – Это – новое искусство!

И потом, типа, Малевичем прикрываюсь. А они про Малевича знают. Но тоже просто, типа, имя знают. И говорят:

 – Мы, вот, импрессионистов и экспрессионистов любим.

И я им говорю:

– Передовое человечество в Европе ушло дальше!

И я им перформанс художника Кулика с собакой решил повторить, там, где он голый и лает как собака. И я пошел, и разделся, и вылез голым. Хожу я по клубной сцене на четвереньках и лаю! А они на меня вежливо и терпеливо смотрят, и один осмелился и говорит:

– Ты че, мужик, в бане, голый разделся? У тебя чего, не все дома, что ли?

А я держусь только и лаю, потому что я человек-собака. Они явно думают, – придурок, наверное. А потом я ушел. Прямо на четвереньках уполз со сцены. И вообще, типа, они все на меня смотрели, и девушки яйца мои рассматривали. А яйца у меня тогда провисли уже. Короче, мошонка уже не та. Это раньше – тугой мешочек был, а теперь уже тогда, то есть, висели. Но это не главное. Главное, что я в их умах посеял вопрос:

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО И КАК НАДО К НЕМУ ОТНОСИТЬСЯ?

И потом я пошел за кулисы и обратно одел мой костюм черный и галстук. Страшно солидный. Академический. Я его в комиссионке лет пятнадцать назад купил. И вот выхожу к ним в костюме, и они думают, наверное, – мужик выебывается! И потом жидкие аплодисменты.

И я говорю:

– Повторение перформанса Александра Бренера «Насрать в музее» я покажу у вас в местном музее завтра.

И тут они не знают, как к моим словам относиться. Бренер – типа вообще не русская фамилия. Про насрать думают, наверное, что ослышались. Черт его знает. Поэтому – молчат. И тут начальница клуба преподнесла мне гигантский букет каких-то там гвоздик и роз, как на похоронах, и говорит:

– Спасибо от имени нашего города, от имени жителей и культурной общественности древнего Мурома!

И потом еще одна ко мне идет в бархате лиловом вся и тоже с венком:

– Спасибо вам от членов Секции декоративно-прикладного искусства Муромского отделения Союза Художников и лично от руководителей керамической мастерской.

Я поклонился как в старину до самого пола. Бородатые все, чертыхаясь и крестясь, ушли. Как обычно, остались одни только барышни бледные.

И вот одна из них ко мне за кулисы просится. Стучит так деликатно в гримерную. А я перед зеркалом сижу. Трюмо у них там для артистов. Так у них там принято в клубе. А я уже выпить хочу. А неудобно, потому что девушка молодая и неопытная и смотрит на меня с восторгом. И потом я ей предложил со мной выпить. Она такая была, довольно хуевая. Школьница. И она говорит:

– Вот, я с детства, – говорит, – рисую. Искусством интересуюсь, и в художественной школе была, и учусь отлично, и Хайдеггера читаю. Моя мама – учительница русского языка и литературы, а отец у меня умер. Я во время вашей лекции, короче, поняла что вы – человек необыкновенный. Ну, прямо как Циолковский или как Эйнштейн! И вы мне глаза открыли!

И я думаю, сейчас она просить о чем-то будет или ебать придется.

И правда – она говорит:

 – Вот, у меня к вам просьба. Серьезный разговор.

И я думаю, сейчас она скажет: «Я поняла, вы человек необыкновенный, и я хочу, чтобы вы были именно этим моим первым, с кем я впервые пересплю, и вы лишите меня самого драгоценного, что у меня есть – девственности!»

 – Вот, я долго думала и выбрала вас, – продолжает девица.

Ну, пиздец, – думаю – сейчас она, может быть, скажет, что девственности ее уже лишил какой-то бородатый упырь, местный авангардист, и что она от меня ребенка хочет родить и что больше ей ничего не надо, ни алиментов, ничего!

И она своими нежными губками:

– У меня к вам просьба. Вы мне только помогите и больше мне от вас ничего вообще-то не надо. Но только вот что – жизнь моя в этом городе, Муроме, с его богатой историей абсолютно бессмысленна и лишена всякой цели. Я хотела стать художницей, но вовремя поняла – искусство не для меня, потому что оно мертво! Я говорила с нашими художниками и учителями из моей художественной школы и зашла в тупик. Поклянитесь, что вы выполните мою просьбу!

– Клясться я не могу, потому что я честный человек, хотя и выпиваю. Говорите просто.

– Ну, поклянитесь хотя бы, что никому не скажете!

А мне на хер не нужны ее тайны. Я выпить хочу и домой, то есть в гостиницу, хочу. Видно, что девица эта чрезвычайно сложная и настырная и, пока с ней в постель пойдешь, на лбу мозоль вырастишь. Ясно, что она просто, как пиявка – пока я ей не поклянусь, не отстанет и домой не пойдет.

И я ей говорю:

– Ну, хорошо, я клянусь Зевсом, что никому не скажу. Звать-то вас как?

– Светлана.

– Ну, – говорю, – Света, не искушайте меня без нужды. Говорите просто и четко. Выкладывайте, короче.

Она на меня своими глазищами смотрит, слезы готовы брызнуть на ее мягкие бледные щеки. И, блядь, я чуть не разозлился.

И она говорит:

– Жизнь моя, короче, бессмысленна, и я хочу умереть. Я хочу совершить самоубийство.

И я думаю, мама моя родная, зачем я целый вечер про Дюшана им пёр. Неадекват полный. Пиздец, короче!

– Света, вы же такая молодая и такая хорошая! Ну что вы!

Я, собственно, не знаю, хорошая она или нет, но хочу, чтоб она поскорей отвяла и оставила меня в покое.
 
– Пить будете? Я водку в виду имею, – спрашиваю.

– Нет, я не пью. Мой отец умер от алкоголя, и я поклялась никогда не пить, и еще я поклялась умереть девственницей!

И я думаю: бля,  это полная кретинская клиника!

И она говорит:

 – Посоветуйте мне, пожалуйста, как мне лучше покончить с собой.

Как, типа, модно, благородно и вся такая хуйня! И я думаю – никуда от судьбы от своей не уйдешь – надо ебать. Потом она заплакала, и мне стало противно. И я говорю:

– Ну, Света, у меня нет морального права обрекать вас на смерть. Не по моей это части. Вы должны пойти домой к вашей маме и пожалеть мать свою.

И она вся грустная такая удалилась на хуй.

Потом я уже выпил и заснул в гостинице, и только чувствовал, как по мне тараканы ползали. Но я был пьян и спокоен, как скала, а к тараканам я привык. И потом на следующий день я должен был уезжать.
 
И с утра уже появилась статья в местной газете, что за хуйня это современное искусство и что московский художник растлевает молодежь, и голый по сцене ходил и яйцами тряс, и что это несовместимо с высшими моральными ценностями! Статью я уже в поезде читал. К счастью успел уехать. А статью эту прочитало все население свободолюбивого и древнего Мурома, потому что события у них бывают крайне редко! Ну разве что, пожар – это считай, что повезло или кража какая! А тут, прямо богохульство и голая жопа столичного авангардиста оскорбила достоинство культурной публики!

Потом в Москве я забыл про эту поездку на хуй. Через два месяца мой приятель в Муром поехал – художник Вовка Коваль. Выходит Вовчик на Муромском вокзале и собирается искать местный клуб. Стоит он на этой площади, на которой летопись древнего города, и тут к нему подходят муромские жители.

И он у них вежливо спрашивает:

 – Не скажете ли, где здесь клуб культуры имени Горького или Ленина.

И они спрашивают:

 – Ты, парень, из Москвы будешь? Столичный что ли?

И Вовик им гордо:

 – Да, я из Москвы.
 
 – А ты чего, художник?

И он им гордо:

 – Мол, да, я художник и вечером лекцию читаю у вас в клубе культуры.

И они говорят:

 – Культурный, значит? Знание нам, аборигенам, несешь? А про капитана Кука слыхал?

Вовка страшно смутился. Он вообще-то от природы страшно застенчивый.

Потом упыри его спрашивают:

 – Значит, авангардист?

И он уже так робенько кивает и понимает, что сейчас ему – пиздец. Упыри ему как в ебло двинули!

И он лежит посреди тротуара и еле дышит. А они ему перед смертью говорят:

 – Пока мы тебя не замочили совсем – еби к себе в столицу и не показывайся!

И Вовка приехал обратно! Испуганный, с синим распухшим лицом, пришел ко мне и говорит:

 – Ты, сука, во всем виноват! Меня из-за тебя побили!

 – Почему это из-за меня?

 – Да потому что ты приезжал в Муром до меня и вывел их из себя. Крутой сильно был. Выебывался.

И я ему говорю:

 – Да нет, Вов, ты чего? Я ж тебя люблю. Ты ж мой друган.

И Вовка Коваль, интеллигент, мне по еблу вмазал. И у меня тоже рожа распухла. Потом мы вдвоем с такими синими рожами ходили. Живопись, короче, – налицо.

И потом однажды ко мне явилась эта девица, Света. Живая-здоровая и с собой не покончившая. Блядь, я думаю, ну все пиздец, сейчас будет у меня вписываться!

Она мне:

 – Вы знаете, я пересмотрела свои взгляды и решила не умирать, а я хочу ребенка, и я вас как отца выбрала. И я долго думала, и вы – самая подходящая кандидатура из всех художников!

А ребенок, типа, должен быть очень талантливым, и она, мол, собирается его воспитывать по особой американской системе, и будет развивать его креативную натуру. Так и сказала: креативную натуру собирается развивать!

И говорит:

 – Я, когда буду беременная, я уже все продумала, буду к животу музыку подставлять даже во сне, когда спать буду, и у ребенка раскроется творческий потенциал. У нашего с вами ребенка. И еще всю беременность буду Канта читать, про силу суждения, и перформансы посещать!

И я думаю, бля, если у этой ебнутой будет ребенок, он еще в утробе свихнется!

И она говорит:

 – Но только я с вами не буду вступать в половые сношения, потому что я решила никогда не прикасаться руками к....

 – Половому члену мужчины?

 – Вы меня правильно поняли.
 
И стоит такая куколка, как из воска. Красивая, сука. Молодая! Волосы, жопа – все при ней. Вот такая, думаю, охуительная авангардистка бы из нее вышла! Просто Лу Андреас-Саломе до того, как Рильке встретила.

И она говорит:

 – Мне нужна ваша сперма. Я за этим в Москву приехала – и опустила глаза. Скромная, как монашка, бледная как сука! Я с синей мордой еще тогда был. Короче, я жутко разозлился! Меня прямо чуть ни к потолку взрывной волной выбросило. И я стал ее гнать.
 
 – Я тебе деньги на билет дам, и ты сейчас же уматываешь отсюда, поняла?!

Вовка из соседний мастерской все это услышал и тоже выходит со своей синей, лазурной прямо, рожей и спрашивает:

 – В чем дело? Ты чего девушке хамишь? Она к тебе из древнего Мурома ехала.

Я Вовке в двух словах объяснил, в чем дело, и он ужасно развеселился и говорит:

– У нас тут много гениев в нашем доме, в наших мастерских, каждый может тебе хоть целое ведро надрочить, от монументалиста до прикладного авангардиста.

И она смутилась.

– Но, Света, – говорю, а я уже поостыл, – уезжайте и не придумывайте себе, видите, какие у нас в столице хамы. Вот, берите деньги и...

И Вовка говорит мне так зло:

– Ты, сука, не хочешь ей спермы дать, тогда я дам! Я не менее талантливый художник и даже более успешный, – и даже ширинку уже расстегивать начал.

А у Вовки тогда стали его картины покупать. Хуйня коммерческая, но деньги он мне одалживал, и я не хотел с ним отношения портить.

И я говорю:

– Вова, ты с ума спятил, ты чего хочешь потом алименты платить? Тебе одних мало?

А она руки вытянула, ладошки прямо раскрыла и умоляюще на нас смотрит. А в глазах у нее, лапоньки, слезы уже стоят и даже текут уже.

– Никаких алиментов не надо! Мы его с мамой сами вырастим. Мама у меня учительница на зарплате, и у нее мечта тоже, чтобы из внука человека с большой буквы сделать. Мама согласна. И я Владимира (то есть Вовки!) сперму не хочу, а только вашу, потому что вот тогда, когда вы у нас лекцию читали, я вас выбрала! А если я уже один раз приняла решение, то ни за что его не изменю, понятно вам?

И я долго еще ее успокаивал, и Вовку успокаивал, и пообещал ей, что приеду в Муром весной с целой канистрой спермы. И что для спермы это лучше, если я хотя бы две недели не буду пить, а буду хорошо питаться салатами там всякими и есть печенку с базара для нашего будущего ребеночка. Наконец проводил я ее на вокзал, купил ей билет, на прощанье подарил ей книжку про Татлина, даже в щечку ее чмокнул и убедился в том, что поезд действительно уехал, и что никто за мной не побежит.

А, в сущности, я ее обманул, эту муромскую сумасшедшую. Даже неловко как-то. И в Муром этот исторический я не поехал и уже, наверное, никогда не поеду, пропади он пропадом! А вот иногда думаю я о ней, о Светланке моей. Была бы у меня такая баба, она бы за мной в огонь полезла!

ФЕРРАРИ

Афганские герои были королями. Настоящими королями. Афган был наш советский Вьетнам. Поражение. Но есть герои, и есть ГЕРОИ. Многие, кто вернулся, вернулись без рук и без ног. У нас тогда под метро один такой без жопы на тележке ездил. Котик морской. Милостыню просил. У него полтела  снарядом талибским снесло. И я все удивлялся, как это он прямо держится. Руки у него ластами служили. Как лопаты были, широкие и от земли черные с мозолями, как на подошвах. И он на этой тележке довольно быстро ездил. Там были еще такие инвалиды без ног, и они на тележках ездили. На дощечках таких с колесиками. Тогда мы на них, как на лошадей, деньги ставили, кто быстрей.

По пустырю они до гаражей доезжали. Скачки такие были, как у английских аристократов. Тот, кто без жопы был, часто побеждал. У него ручищи сильные были! И таким образом они, эти инвалиды, тоже зарабатывали.

Бывало соберем ребятню – и вперед. Безжопый, я вообще не знаю – может, он на ребрах сидел. А как он вообще жил, я не понимаю. Где у него кишечник был, вообще не ясно. Ребята его поссать поднимали. Внимательные были. Мыли его шампунем. Все-таки герой войны был. А может, и заливал. Но он рассказывал и рассказывал про свои приключения. Мы с ним часто по вечерам на земле сидели, потому что он там на своей тележке ползал под ногами. Ну, не наклоняться же. Его один раз на базаре чуть не затоптали. А так мы с ними пили.

Тележечники алкоголиками были и в ничейном гараже жили. Ссорились они часто из-за заработка. В лицо друг другу плевали. Я говорил им:

– Так, пацаны, нехорошо, – учил их!

А мы с ребятами, как могли, им помогали.
Зимой только не знаю, куда они подевались. После зимы однажды они исчезли. После первых заморозков. Околели, наверное. А тогда, летом, тем жарким классным, таким бурным летом, какого не бывает, они по пыли катались. И весело было. И мы им как на стадионе все орали:

- Быстрей ребята, быстрей! Мы еще коням фору дадим!

На них весь район бабло ставил. Иногда можно было хорошо заработать. С дебильным Вованом мы на рынок ходили и публику на бега вербовали. Такое вот развлечение московское было.  Крутое! Только девчонок мы туда не брали. Они боялись этих тележечников.

Безжопого этого мы тогда Феррари назвали, за скорость.  Ветерок и Феррари! После бегов мы их до отвала кормили. Иногда по ресторанам!

После первых заморозков мы их в гаражах не нашли. Их трое было. Непонятно, куда делись. Феррари – он был героем-афганцем, а другие два просто безногие были. Но мы у них не спрашивали, куда они ноги подевали. Неловко как-то было. 

Феррари, он летом тоже в тулупе гулял. В обрезанном тулупе, чтоб по земле не волочился. Веселый был чувак. Вечно пьяный.

У него одна немка была. Из Баварии. Она тогда приехала и переводчицей работала. Так говорят, она всем давала, чтоб язык выучить. Белая такая была, спокойная, с белыми такими глазами. А руки были как плети, с волосиками еще. Мы ее тогда Мертвая называли. Мертвая по-тайному туда в гаражи ходила. Нравилась ей экзотика такая. Ну что ж ясно было. А немцы ее и не ебали, и, говорят, девственность она тогда впервые в гараже у наших коньков-горбунков потеряла. Собиралась книжку писать про жизнь в России. «Жизнь с инвалидами» должна была книжка эта называться. Знали мы про это, потому что Ветерок рассказывал.

Еще я ему книжки таскал. Читать он любил. Любил он Ремарка и Хемингуэя. И потом он у меня книжки зажал. Но мне не жалко было. В ноябре мы в гаражах книжки эти нашли. Обоссанные все были так, что уже в руки противно было брать. Потом мы уж в гаражи не ходили.

Перед праздниками я тачку купил. Мицубиши. Старую, но быструю тачку. А у Костика тогда тоже какая-то тачка была. Иномарка.

Как-то мы с ним сидим в ресторане. Девки вокруг. И Костик мне говорит:

– Ты помнишь Феррари?
– А как же, помню, конечно. И Ветерка помню.

А вот Костик и говорит:

– Я с декабря с Анькой живу. У нее муж – герой Афгана тоже. И не просто какой-то зацацканный герой, а настоящий убийца! Целый с войны вернулся. С ногами и с руками. Нормальный парень, но только убийца! Он людей там сотнями укладывал, а после войны социальной деятельностью занялся и благотворительностью. Собирает деньги для инвалидов. Короче, крутой пацан!

Анька эта, я ее знал, она дочка профессора была. Потом от этого афгана родила. А с весны Костик приклеился и стал у них жить. У него с Анькой любовь была. Не знаю, как это они там втроем жили, но в этот вечер Костик мне рассказал, что с ней живет. Подробностей я не спрашивал.  Жили они, судя по всему, хорошо, потому что у афганов тогда все льготы были. Налоги не платили и вовсю торговлей занялись: у них в руках тогда все было. Вся торговля и все киоски. И все их боялись. Вся Москва. И мы с Костей хилые интеллигенты были по сравнению с этими героями-бандюгами.

Тогда вообще беспредел был, и людей живых на улицах стреляли. Вот я помню: сижу дома, книжку читаю. Читал я тогда Лорку. Меня так вставляло. Лорка гений был!

Желтая медь ее тела
Пахнет конем и туманом.
Груди, черней наковален,
Стонут напевом чеканным!

А внизу под моим окном автоматная очередь. Из калаша стреляют очевидно. Я вздрогнул. Потом пошел к соседу выяснять, что за звук. А он там мертвый лежит весь в крови. И оружие брошено. Дверь нараспашку. Вхожу: просто жуть какая-то! Все в красной каше: все книги, весь пол! Меня тогда книги поразили. Полка книжная вся красная была.

Так вот, в тот вечер, когда мы с Костей в азербайджанском ресторане сидели и про Феррари вспоминали, я Косте и говорю:

– Давай наперегонки. Поедем ночью по кольцу! В память о героях Афгана!

Я поставил тогда двести баксов, и Костик – свои сто пятьдесят. У него больше не было. Но у меня Мицубиши. Я просто уверен был в своей победе.  Вышли мы из ресторана. Пьяные. Нараспашку выходим. Герои, короче! 

Ночью на кольце мало машин. Так что, можно было гонки начинать! Мчимся мы через все светофоры напролом на скорости сто тридцать! Прямо по Москве! Я уже почти обгонял Костю. Я еще музыку включил. Рамштайн. У меня из-за этого Рамштайна кто-то потом заднее стекло машины пробил. Слишком громко я его слушал.

И вот, мы с Костей гоним со страшной силой. Я – пьяный и бешеный зверюга. Перед глазами у меня все время лицо того инвалида Феррари стоит, коричневое такое, скуластое с черными, как провалы, глазами. И будто жив он и за меня молится, чтоб я Костю обыграл.

За нами в какой-то момент менты. И не просто менты, но ОМОН. Они нас остановили и к земле. Руки за спину скрутили. Швырнули на тротуар. Лежим мы на земле нашей родной, на асфальте мерзлом, и у меня над самым ухом пушка омоновская. Я говорю им:

– Ребята, мы вам все заплатим. Отпустите только.

Я быстро подсчитал, что мы с Костей вдвоем можем от них откупиться. А они на нас орут.

И тут Костя говорит:

 – Знаете, с кем я живу? – и называет этого чувака, который анькин муж!

Они тут же нас отпустили! Просто вмиг! Как по волшебству! Денег вообще не взяли. Еще и извинялись долго так и церемонно, как будто мы из Сассекса с Секссом этим.

А вот как было: Костя им говорит:

– Вы ему сейчас позвоните.

Омоновцы пересрали, потому что они тоже афганских героев, как чумы, боялись и жить хотели. Все-таки уважаемые в стране люди были, эти афганские. И нас отпустили тогда. И мы спать пошли.

На следующий день у Кости съемки были. Он фотографом работал. Съемки были в метро. На станции Пролетарская, там, где бронзовые пограничники с собаками стоят и с пистолетами. Самая красивая в мире станция метро! И вот мы снимаем. И Костя говорит:

– У меня только еще одной модели не хватает.

А одна его модель дурацкая какая-то была. Тут же в метро вдруг видим: из вагона выходит девка такая высокая и красивая. Жуткой красоты и модельного вида, и у меня засвербило. Я тут же ее остановил, и Костя объяснил, что ему в кадр еще одного человека надо. Девка почему-то сразу согласилась! Просто враз. Как по волшебству. Когда мы отсняли, я говорю:

–  Мы сейчас к художнику Кулику идем в гости. Пойдешь с нами? Это тот, который с собаками спит.

– С собаками спит? С породистыми прямо или с дворнягами?

– Ты чего, не знаешь, это же знаменитость!

И она прямо раскраснелась вся.

          – Ой хочу. Пойду с вами.

– Но только учти, что Кулик дела иметь с тобой не будет. Он только с собаками сейчас спит для имиджа. Только, если ты лаять будешь, тогда может у тебя шанс есть.

И она говорит:

– Буду лаять! Меня в пионерлагере научили! – и затявкала, как болонка.

Голос у нее высокий был, пронзительный. Даже неприятный чем-то. 

Мы вылезли из метро, сели на наши тачки и поехали к Кулику. Приходим с нашими моделями. Одна такая хреновая, о которой и вспоминать не хочется, и эта, которую мы в метро подцепили. Стильная очень и молодая. Кулик нам дверь открывает и просто чуть не сел:

– Ой, – говорит – ты ж модель!

А она и правда моделью оказалась, специалисткой,  и к тому же знаменитой и профессиональнейшей. Кулику просто это понравилось. Он уже там со своей женой и еще с какими-то людьми праздновал.

Я говорю модели:

– Ты заходи и не бойся. Кулик не кусается.

А она смутилась. Такая скромная и хорошо воспитанная девица.

И тут приходит один чувак с мешком, а мы типа уже за столом сидим. Чувак вываливает из мешка прямо на стол половину лица! Мы охренели. Просто половина лица настоящей свиньи.

– Копченая! Вот только что на рынке купил.

А мы ему говорим:

– Да убери ж ты эту гадость.

А Кулик рад. А модель сильно засмущалась и испугалась даже, будто впервые лицо свиное видит. А ведь это даже не все лицо, а только половина. Прямо с ресничками и с пятачком. Темная такая голова. Коричневая.

Мы с Костей переглядываемся, и он меня понял, и я сразу же врубился.

– Феррари! – говорит Костя.

– Точно.

– Ну, тогда пошли.

Мы тут хватаем свои вещи и к двери. А тот тип, который голову принес, он будто и обижается.

– Куда ж вы ребята, какое такое Феррари? Она ж копченая.

А Кулик ему говорит:

– Срать. Отпусти их. Ты чего, не видишь, что они сумасшедшие.

– Очевидно.

– Ну, тогда отпускай.

А модель наша за нами. То есть обе модели за нами. А мы с Костей им говорим.

– Все. Мы больше не можем так жить.

– Как жить?

– Старой жизнью.

И она ушла.

Только на улице стоим мы, и друг другу в глаза смотрим. И Костя мне говорит:

– На что было лицо похоже свиное?

– На Феррари.

– Вот именно!

И так мы тогда молча пошли к своим тачкам и разъехались. И видеть я его больше не мог и не хотел. А жизнь моя с тех пор сильно изменилась.

Юлия Кисина, "Улыбка Топора"