Страдания князя Штерненгоха

отрывок из романа

Отрывок романа Ладислава Клима «Страдания князя Штерненгоха» публикуется впервые в Сети, и с любезного разрешения главного редактора издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» Дмитрия Волчека. Заказать книги издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» можно на сайте издательства, а также в интернет-магазине «Озон». В Киеве книги издательства «Kolonna Publications / Митин Журнал» можно приобрести по адресу «Петровка, 42 ряд, 5 место».

Впервые я увидел  Хельгу на одном балу, мне было 33 года, ей – 17 лет. С первого взгляда эта девушка показалась мне просто безобразной. Длиннющая фигура, такая тонкая, что впору испугаться; лицо отвратительно бледное, почти белое, чрезвычайно худое, еврейский нос, все черты, хотя, с одной стороны, не такие уж ужасные, но какие-то увядшие, сонные, усыпляющие; она была похожа на труп, движущийся при помощи какого-то механизма – и, так же как и лицо, движения ее были невыносимо ленивыми и дохлыми. Ее глаза были постоянно опущены, точно у пятилетней стыдливой девочки. Пожалуй, самым лучшим в ее облике были пышные, черные как смоль волосы... Мне стало прямо  плохо, когда я впервые  остановил на ней  взгляд; и когда граф М., художник-дилетант, сказал мне: «У этой мадмуазель удивительно интересное, классически прекрасное лицо», – я  не смог удержаться от хохота. Совершенно не понимаю, почему у всех этих художников и людей «с утонченным вкусом» вообще нет никакого вкуса, – очевидно, они так долго шлифовали его, что от него ничего не осталось;  что нравится мне, то им, наоборот, не нравится, а что мне не нравится, то им как назло нравится. Я не поменял бы лица ни одной пухленькой  берлинки на головы всех греческих каменных богинь, и почти каждый пехотинец мне кажется более красивым, чем какие-нибудь носатые, нелепые Шиллер и Гете, о красоте и благородстве которых столько болтают.

 И несмотря на это, можете ли вы поверить? Меня тянуло все время смотреть и смотреть на нее... И когда она однажды, танцуя совсем рядом со мною, случайно подняла глаза, вовсе даже на меня не глядя, меня будто пронзил электрический разряд...

 С того самого дня я неотрывно думал о ней. Целыми месяцами. В конце концов, я стал забывать – и вдруг вновь увидел ее: опять на дворянском балу.

 Меня взволновало это странным образом; я слышал, как бьется мое сердце. Долго я сидел как на иголках – пока наконец не пригласил ее на танец. В душе я извинялся перед собой: «с моей стороны, одного из виднейших дворян Германии, владельца 500 миллионов марок, первого советника и любимца Вильгельма, это жест великодушия, аристократизма и благородной куртуазности, – пригласить на танец наследницу рода, столетия назад  славного, теперь забытого, обедневшего, почти нищего», –  как мне только что рассказали; «почти никто с ней не танцует, каждый похвалил бы мой поступок – а она – как она будет счастлива!».
 
 Но она не проявила никакой радости. Скованно встала и, как деревянная, принялась танцевать. Совершенно неожиданно и непривычно растерявшись, я говорил мало и глупо. Не знаю, что именно, подобно наркотику, проникало в мои руки из этого костлявого тела. За все время танца она не поднимала глаз и произнесла лишь два-три слова бесцветным, хрипловатым голосом. Когда танец окончился, я еще крепче сжал ее и произнес какую-то шутку, немного сальную. Она слегка оттолкнула меня и подняла глаза.

Вот теперь их больше не прикрывали веки – они открылись так внезапно и невероятно, что стали почти кошачьими – такими же зелеными,  странными, хищными  и страшными. Губы, раньше лениво валявшиеся друг на дружке или даже полуоткрытые, плотно сомкнулись, стали острыми как бритва, нос сделался узким, ноздри раздулись и дико затрепетали... Все это пронеслось молниеносно; она удалилась, не произнеся ни слова – фурия, снова превратившаяся  в труп, – к своей старой, с виду довольно нищей гардедаме. Думаю, что в это мгновение я был столь же бледен, как она. Какие чувства волновали меня?.. Не было ли это мистическим предчувствием ужасающего будущего?.. Скажу вам: ранее ни разу в жизни не довелось мне видеть лица хотя бы приблизительно столь страшного и наводящего ужас, и я никогда не поверил бы, что лицо столь мертвенно вялое, какого я тоже ни раньше, ни позднее не видел, могло вспыхнуть, подобно молнии, ударившей из темной тучи.

 Было решено. Спустя неделю я отправился к ее отцу, чтобы просить ее руки…

 Зачем я так поступил? Не знаю, но точно не по повелению рассудка.

 Я не любил ее, – если любовь можно назвать чем-то милым и сладким. Но, безусловно, если в моих чувствах  было хоть что-нибудь от любви, то отвращение к ней было в десять раз больше. И  точно знаю, что дюжину женщин я любил сильнее, однако ни разу мне в голову не приходило идти хоть с одной из них к алтарю. И все-таки что-то тянуло меня к ней, что-то темное, странное, дьявольское... Да, здесь вмешался  дьявол и никто иной!  Он одурманил меня до того, что мгновениями она казалась мне комично сказочной драгоценностью, владелец которой может считать себя счастливым, так что даже – невероятно! – ее худоба и бледность  время от времени меня как будто возбуждали! Велика сила дьявола...

 И кроме того – у меня большая склонность к эксцентричным поступкам. Мысль, что ее, бедную как церковная мышь, но принадлежащую к старинному знатному роду, я, ни с того ни с сего, как следует с ней не познакомившись, сделаю своей женой, щекотала мое тщеславие. Какую сенсацию это произведет! Я буду подобен молнии в глазах людей – и они сочтут меня бескорыстным, великодушным, идеальным. А что скажет по поводу этого Его Величество! И какую радость я принесу ее несчастному отцу! А ей самой! Я уже раньше узнал, что у отца ей живется очень плохо; наверняка она станет взывать ко мне как к своему спасителю, – я  совершенно легко мог жениться на чрезвычайно богатой девушке; но разве мои 500 миллионов нуждаются в умножении? Жениться на дочери американского миллиардера, разбогатевшего благодаря торговле боровами? Я без сомнения мог обладать даже принцессой королевского рода, прелестной, наделенной всеми достоинствами; ведь даже  не принимая в расчет мой род и богатство, я смело могу назвать себя красавцем, несмотря на некоторые недостатки, коими являются мой рост в 150 см, вес 45 кг, и то, что я почти беззуб, безволос и безус, немного косоглаз и изрядно косолап; но ведь и на солнце имеются пятна.

 Итак, я отправился к ее отцу, 60-летнему старшему лейтенанту-отставнику; до более высокого поста он не дослужился и отставку получил не из-за отсутствия храбрости, ума, рвения, но из-за того, что не было человека, с которым он бы ладил. В своем окружении он прославился чудачеством и дикарскими выходками. О, с каким нетерпением я ожидал впечатления, которое произведет на него мое замечательное предложение! Но, несмотря на это, когда я стучался его в дверь,  мое сердце сильно билось от волнения.

  Они жили в двух маленьких чердачных комнатках. Хельги дома не оказалось; я вздохнул свободнее, так как в это мгновение, сам не знаю почему, меня охватил перед ней ужасный страх. Старик лежал на полу, босой, в рубашке; под головой у него была какая-то коробка;  он курил трубку и плевал на стену. Некоторое время мне пришлось стоять на месте, так как он не отвечал на мое приветствие и  не глядел на меня; затем он вдруг вскочил с такой быстротой, что я с криком  бросился к двери, думая, что он хочет придушить меня... Ведь и само лицо его способно было навести ужас: такое странное, дикое и в то же время  какое-то  мальчишеское, сумасбродное и одновременно чем-то импонирующее. Глаза черные, как угли, жгли как угли  раскаленные. Они напомнили мне глаза его дочери, когда она в последний раз подняла их на меня, но на этом все  сходство между ними кончалось.

 Я представился ему. Он схватил меня за плечи, долго глядел мне в глаза, потом без единого слова отшвырнул меня на стул. Я был испуган, но не оскорблен: я воспринял его резкость и грубость как проявление безмерной радости от появления столь знатного гостя. И тут же, не тратя лишних слов, как и решил заранее, я сказал, собравши всю свою храбрость: «Разрешите мне просить руки вашей дочери Хельги».

 Но что произошло? Только я вымолвил эти слова, у меня потемнело в глазах и замерла душа, я почувствовал, что словно вступил во врата ада, над которыми написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий...»

 С минуту он молчал, ни один мускул не дрогнул на его лице. Затем заворчал:

 – Если ты на самом деле Штерненгох, девка твоя. Если это не так, вылетишь вон. Предъяви свой паспорт!

  Только теперь я почувствовал себя оскорбленным и уже приготовился встать, чтобы уйти или влепить этому грубияну оплеуху. Но первую затею я не осуществил, почувствовав, каким безмерным посмешищем я бы стал повсюду из-за этого короткого сватовства; а  вторую – из-за того, что побаивался этого безумца. Я бросил на стол свою визитную карточку.

– Хм, – заворчал он. – Это хоть и не настоящий паспорт, но за дверь ты пока не вылетишь. Так,  значит,  это ты и есть главный советник Вилли и его любовницы? Ну, что ж, вид у тебя соответствующий, нет сомнений, лучшим паспортом является твоя физиономия, а не эта бумажка. Так когда будем справлять  свадьбу?
 
– Это зависит от обоюдного согласия, – вымолвил я, заикаясь, не зная, что и подумать.

– Чем раньше я избавлюсь от этого страшилища, тем лучше.

– Фу! – ко мне наконец вернулась моя энергия. – Разве так говорит отец о своем кровном детище?

 Старик расхохотался – хлопнул меня по плечам так, что я чуть не свалился со стула.

  – Раз ты такой олух, что решил стать ее супругом и моим зятем, мне хочется  поболтать с тобой. Считать своим кровным детищем гнилое чудовище? Черт знает, какой пень, черепаший самец или болотный дух обскакал мою старуху.

 – Фу, фу, фу!

 – Она тоже была такое длиннющее, белое, немое страшилище. Все ночи напролет бродила по комнатам туда-сюда – топ, топ, топ... Даже теперь, хотя она 10 лет назад околела, она приходит по ночам к моей кровати и шепчет: «Люби Хельгу, береги ее, ты не ведаешь, чем владеешь». Но я гляжу на нее в упор, палю в нее из пистолета, и она рассеивается как туман. Мне хотелось бы иметь, как полагается,  сына, настоящего мужчину, или хотя бы – на безрыбье и рак рыба – девчонку как огонь; а что получилось? Единственный бракованный товар, которым осчастливила меня ведьма. Как нарочно, сплошная гниль, первостатейная. Разве это может быть моей дочерью, моей?.. Ну – пока она была маленькой, она была другой – дикой:  иногда мне казалось, что чересчур. Но за это я никогда ее не наказывал, даже хвалил, хотя из-за нее меня несколько раз вызывали в управление. Только когда ей было 10 лет, я выпорол ее однажды как следует, но не в наказание, а просто так, потому что захотелось. И с того дня она совершенно изменилась. Вся ее буйность и веселость пропали! Она прекратила разговаривать и  почти перестала есть, вешала голову, точно плакучая ива, и чахла, чем дальше, тем больше. Я думаю, она раньше любила меня, но, обманувшись во мне, как бы обманулась во всем мире; удивительно –  из-за такого пустяка!  Я потом несколько лет ни разу до нее не дотронулся, надеялся, что это пройдет – так ведь нет же! Все хуже и хуже было! Ну, и тогда я решил:  что тебя туда привело, то тебя оттуда и выведет – как это случается у безумцев или у немых. И с тех пор я стал лупить ее ежедневно. Все напрасно, она увядала все больше, у нее как бы мозги перестали варить. На все ей наплевать, все ей безразлично, бродит как потерянная, проклятая душа не от мира сего. Всего лишь раз, слава господу богу, она, быть может, немного опомнилась: я увидал  ночью, как она крадется к моей кровати с ножом в руке; когда она заметила, что у меня открыты глаза и что я спокойно гляжу на нее, она повернулась обратно и как ни в чем не бывало ушла в соседнюю комнату. Я выскочил, побежал за ней – она лежит и спит. На следующий день я так ничего и не узнал от нее; так что до сих пор не ведаю, хотела ли она действительно укокошить меня или просто на нее нашел лунатизм, а,  может, это было мое видение или просто сон... Вот какие дела, князек ты мой глупый. Все еще хочешь ее?

 – Сперва перестань мне тыкать! –  заревел я,  только для того, чтобы противостоять ему, хотя  услышанное и наполнило меня ужасом и сомнениями,  и воскликнул: – Да,  хочу! Безусловно, она  замечательное существо, раз такой человек, как вы, находит ее плохой, вы – изверг, доведший ее  своими бесчеловечными пытками до такого состояния! Стыдитесь!

 – Какое рыцарство в таком голубочке! Ну, ты будешь для нее настоящим муженьком! Ха-ха! Но осторожно, осторожно – кто знает, что еще из нее вылупится; может, мистический дракон или ходячий труп – может быть, это будет весьма интересно... Так оставь меня наконец в покое и беги скорее к священнику, беги, беги!  

 И он вытолкал меня за дверь. А я  – мне до сих пор за это стыдно  – весьма покорно спросил его:

 – Но как мне объяснить себе, что вы, хотя и мечтаете избавиться от дочери, так обращаетесь с ее поклонником, что мне донельзя хочется бросить все это лишь для того, чтобы лишиться счастья заполучить такого приятного тестя?

     – Что? Ничего на свете, даже постоянное созерцание этой стервы, не сможет заставить меня не обращаться как приличествует с такой тряпкой, негодяем, тряпконегодяем!

 Теперь уж я действительно рассвирепел.

– Ты, мужлан! – заорал я с внезапной храбростью. – Как ты разговариваешь с первым человеком  империи? Ну, погоди! Завтра же у тебя отнимут пенсию, тебя посадят, и в тюрьме жандармы будут колотить тебя, пока не почернеешь! А руки твоей дочери мне не надобно!

 И я выскочил вон, мрачно, но бурно счастливый оттого, что все  это безумное дело сбыто с рук. Но не успел я очутиться на лестнице, как он выбежал за мной и со страшной силой втащил меня обратно. Перепуганный, опасаясь худшего, я даже не сопротивлялся этому явному безумцу.  Но его как бы подменили, и он заныл:

 – О, ваше сиятельство, не гневайтесь: когда вы изволили ко мне войти, со мной приключился нервный припадок, на меня нашло затмение духа. Тысяча чертей! – заорал он и ударил себя кулаком по зубам, – но сразу  же заныл снова: – Я почитаю ваше сиятельство в высшей степени, возвышенность духа озаряет ваш лик – тьфу! Я бесконечно счастлив, что вы мне, нищему, червяку, недостойному поглядеть на вас, сделали такое замечательное предложение! Простите милосердно!

 – Ну, ну, ну, –  охал я, отчасти успокоившись, отчасти опасаясь, что моя непримиримость снова вызовет взрыв безумия.

 – Вы настаиваете на своем  предложении, не правда ли? –  канючил он, молитвенно сложив руки.

 – Ну, ну – – –  ну почему же нет – – – но это будет, конечно, зависеть от вашего поведения –

 – О, теперь оно будет всегда отличным! Я счастлив, ваше сиятельство.

 – А что, если Хельга не любит меня? – сказал я, просто чтобы сказать что-нибудь и стараясь высвободиться из клещей его рук, кои опять стиснули меня.

 – Так будет любить других, не беспокойся – – однако что это я опять сболтнул, несчастный,  опять этот припадок... Какая женщина могла бы не любить вас?

 – Но что, если она все-таки не будет согласна?

 – Тогда моя плетка научит ее уму-разуму.

 – Фу! Вы думаете, я хотел бы супругу, которая вышла бы за меня по  принуждению? 

– Разумеется! Но она вас уже безусловно любит,  как бы не так! Плетка не понадобится, обещаю. Извольте сохранить к нам благосклонность, Ваше сиятельство, – ведь это будет для сте – – – для нее огромным счастьем! Ее глупость в высших кругах затеряется;  среди вас, остолопов, она, может быть, будет выделяться даже недурно – но пардон, пардон!

– Довольно! –  отрезал я.  – Поговорите с ней и сообщите мне в письменной форме ее ответ! Адье!

Меня сопровождали его глубочайшие поклоны. Как только он закрыл дверь, прозвучал громогласный плевок. В первые секунды  мое состояние было хаотично, но тут же во мне возникло самое твердое решение бросить все это дело. Это наполнило меня блаженством, но одновременно я весь горел со стыда за всю эту безумную гусарскую выходку. Однако жуткая судьба захотела, чтобы я на улице, в нескольких шагах от дома повстречал Хельгу, взглянувшую на меня своими широко раскрытыми, огромными, ужасными, неописуемыми глазами. Испуг и таинственный ужас чуть не свалили меня с ног; мороз пробежал по коже, в глазах  у меня потемнело, я даже не поздоровался с ней...

Эта встреча все решила. Я попался в дьявольские сети, и  разорвать их было невозможно. Сопротивляться более было нельзя. Днем и ночью пугали меня сатанинские глаза; я чувствовал, что они ввергнут меня в безумие, если я не лишу их власти над собой тем, что назову их своими. Я, правда, колебался еще целую неделю, но мне стало ясно, что это смешно и что я бессилен.

Я  ответил на весьма покорное письмо старика, полученное  на следующий же день после моего визита и сообщающее, что Хельга безоговорочно согласна – ответил – – –

Через месяц она стала моей женой.

                                . . .

Как жертвенный агнец шла она к алтарю; совершенно как кукла, с какой играют маленькие девочки, вела себя в первую брачную ночь – – – а я как идиот... нет, не хочу, не могу, не  смею писать об этом – – –

На следующее утро, когда я об этом вспомнил, мне захотелось покончить с собой, со стыда, что я это сделал...

«Может быть, она изменится теперь, когда стала женщиной, как это обыкновенно с ними случается», – подумал я про себя;  но,  напротив, она становилась, если такое вообще возможно, еще более вялой, мертвенной, тусклой... Если ее не спрашивали, она вообще не разговаривала, если спрашивали, отвечала, но лишь иногда и односложно. Черепаха, и та не ползает медленнее; взгляда ее никто не видел. Прислуге она никаких приказаний, конечно, не давала; одевалась в тряпки. В развлечениях принимала участие только в тех случаях, когда я приказывал ей это сделать; но тогда она слушалась беспрекословно. Но как она показывала себя!..

«Штерненгошик, мальчик мой, –  сказал мне Вилли, – ты  будешь походить на  князя Ставрогина, который, чтобы произвести фурор, женился на  умалишенной и горбатой, как я прочел в одном дурацком романе Достоевского». «Пьянчужка, –  сказал мне наследный принц, –  ты, случайно, не женился ли на деревянном женском автомате, на этом – как бишь ее звать – je m’en fiche, из сказок Гофмана?». Но один известный поэт, которому Вилли когда-то дал аудиенцию и тотчас же выгнал вон пинками в зад, говорил мне с восторгом: «Люди слишком часто путают  сон с  бдением, божественный отдых с ленью, медленно крадущегося тигра со свиньей. Она спит, спит, спит! Но пробуждение будет ужасное, особенно для вас, господин князь».

И он был прав, поэтический озорник!

Уже наша первая брачная ночь имела последствия... – подчеркиваю, что я скорее умер бы от омерзения, страха и  чего-то еще неизвестного... чем еще раз – – – В последней стадии ее  беременности я заметил в ней значительные изменения духовного порядка... Глаза она больше не опускала, но глядели они все время неподвижно вперед, в таинственную неизвестность. Она ходила все быстрее, говорила все отрывистее, голос ее приобретал металлический оттенок. Если прежде она целыми днями простаивала неподвижно, как статуя, у окна или лежала, как ее достопочтенный папаша, на полу, теперь она бродила в природе; случалось, проводила целые ночи одна где-то в лесах. Непрерывно читала. А несколько раз – удивительное дело! – даже засмеялась; часто сама даже обращалась ко мне и некоторое время разговаривала так, как говорят нормальные люди – –

Такое состояние ее по истечении шести недель после родов – она счастливо родила мне живого, похожего на меня мальчика – было все более явственно и заметно со стороны. Она все чаще отдавала теперь приказы прислуге и делала это так, что все униженно подчинялись ей. И постоянно что-то писала. Иногда ее глаза горели зловещим огнем, но глубокая задумчивость и меланхоличность в ее настроении всегда преобладали. И только теперь во мне стало просыпаться к ней чувство какого-то теплого расположения и желания... Однажды я решился лечь на ее ложе еще до того, как она вошла в свою спальню. Не испугавшись, она не выразила никаких чувств и  довольно долго глядела на меня, а затем ушла на псарню, где и провела  всю ночь на соломе. Я дрожал от загадочного  предчувствия, что вскоре произойдет что-то страшное. И оно произошло! Однако взрыв оказался ужаснее всех моих фантазий.

Я сидел у колыбели моего несчастного сыночка. Хельга тут же недалеко лежала на кушетке и писала. Я гладил малютку по реденьким белым волосикам и разговаривал с ним:

– Мой крошка дорогой, ты ведь мой, мой, правда? Ну, скажи! Кивни в ответ  головкой! – И я сам покивал его головой. – Вот видишь! Как же не так! Ты ведь даже больше похож на меня,  чем на маму. У тебя нет ее глаз, большущих как плошки, твои глазки такие маленькие, задушевные, как мои. У тебя светленькие, реденькие волосики, какие были у меня, и такой же, как у меня, маленький, кругленький носик-вишенка...

Послышалось шипение, жуткое... в испуге я оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли в комнате змеи... Хельга спокойно продолжала писать, не поднимая глаз... А я, хоть и чувствовал, что следует сразу же уйти, к сожалению,  из-за какого-то бессмысленного упрямства,  продолжал...

– Хельмутик мой, что ты так смотришь на маму? Как будто ты ее боишься... Не бойся, она тебя не обидит, а если и захочет тебя отшлепать, папа ей не позволит, ведь ты совсем, совсем такой же, как я –

Послышался ужасный, хоть и приглушенный звук, похожий на непроизвольный  рев  леопарда, увидевшего в цирке горящий обруч. И в тот же миг головка ребенка исчезла под подушкой, которая волнообразно задвигалась.  Не понимая, что все это значит, я стал оглядываться по сторонам и увидел, как Хельга – с лицом Медузы – схватила малютку за щиколотку, и он повис вниз головой. И тут же маленькое тельце полетело вверх над головой  жуткой матери, я почувствовал ужасный удар и лишился чувств.

Очнувшись, я увидел свою супругу, сидевшую на турецкий манер на полу и курившую виргинскую сигару. Между нею и мной неподвижно лежало голое тельце с расколотым черепом. Я почувствовал что-то липкое в своих волосах и на лице, потрогал – кровь и мозг! Довольно долго я не мог понять, что собственно произошло, так как все еще чувствовал себя одуревшим после удара по черепу. И вдруг она заговорила спокойным, страшным, совершенно другим, чем когда бы то ни было прежде, голосом:

– Таинственные силы овладели с детства моей душой, пленили мою волю. Только оттого я связалась с тобой, самым отвратительным человеком на свете. Теперь я победоносно стряхнула их с плеч и стою здесь совершенно новая, сильная, страшная; горе тому, кто преградит мне путь!  Ты запятнал меня раз и навсегда, не половым актом, а тем, что заставил меня девять месяцев носить в себе эту твою мерзость, которая стала мною, а я – ею… я чуть не обезумела!.. Он должен был погибнуть! Запомни: няня уронила на его голову тяжелое золотое пресс-папье; если будешь говорить не так, я заявлю, – а свидетелей нет, – что ты убил его! С сегодняшнего дня мы не обменяемся ни словом, контакты между нами будут лишь при крайней необходимости и письменные, только не пиши сам, от твоего почерка меня неудержимо тошнит! 

И она поспешно удалилась.

Буду краток. Я послушался ее приказа. Няне, после личного вмешательства императора, увеличили срок наказания с четырех до восьми лет. Хельга первым делом взяла на себя управление моим имуществом и, должен признаться, занималась этим хорошо. Все дрожало перед ней. Дважды я решился заговорить с ней, и каждый раз в ответ на это она, надев сперва перчатку, отвечала такой оплеухой, что я еле мог устоять на ногах. Хуже всего было то, что она мне чем дальше, тем  больше нравилась. Потому что она и внешне невероятно изменилась: порозовела, пополнела – словом, сделалась самой очаровательной женщиной в мире. Пока она была со всем согласна, я не обращал на нее  внимания; и только теперь, когда она стала для меня недосягаемой, я страстно желал ее. Из-за этой  жажды обладать ею, у меня в голове возникла  несчастная идея. «Когда-то ее укротили побои ее отца; быть может, подобная процедура сделает ее и теперь более податливой; я, конечно, не хотел, чтобы она вторично впала в  свою былую апатию, – однако, если бы это произошло в разумных рамках, наполовину, это было бы совсем неплохо». Впервые после свадьбы я посетил своего очаровательного тестя. Он сразу согласился. Теперь я жалею, что  недостаточно красочно и живо ознакомил его с ошеломительными изменениями, произошедшими с его дочерью... Я стал испуганным свидетелем ужасной сцены, произошедшей на следующий день. Старик, увидев дочь, вместо приветствия ударил ее плеткой по плечам – и в ту же секунду кинжал вонзился ему в глотку. После длительной борьбы со смертью он оправился и поклялся отомстить. Вскоре, среди ночи, Хельга, бледная как смерть, приползла из леса на четвереньках. В ее груди была огнестрельная рана. Но отца нашли на следующий день мертвым с простреленным черепом. Хельга поправилась. Какой-то браконьер был казнен.

С этого времени она перестала заниматься хозяйством и сосредоточила внимание на других делах, о которых мне и рассказывать не хочется... Вскоре после этого она внезапно отправилась в путешествие и возвратилась только через два года. Где она была и что творила, об этом мне ничего определенного не известно. Ходили слухи, что она объездила все части света, и, поскольку мир оказался для нее недостаточно велик, она, как гласит молва, пыталась спуститься на дно океана, проникнуть в недра земные через кратер вулкана и даже совершить сумасбродный полет на Венеру. Рассказывали, что она была вождем разбойничьих банд и убийцей под маской  врача.  Этому я верю, поскольку знаю, что после возвращения в Германию у нее на совести оказалось целых шесть убийств. А что она вытворяла помимо  всего этого! Например, основала тайное общество самых красивых женщин и юношей, которое занималось садизмом, флагелляциями, мазохизмом, лесбиянством, фантастическими мастурбациями, содомией, сношениями с различными металлическими, движущимися чудовищами, кошмарными восковыми фигурами, даже, говорят, с настоящими привидениями и т.д. и т.п. Но нормальными способом с мужчинами она никогда не совокуплялась, так как слишком их презирала; супружескую верность  соблюдала – и только это стало причиной того, что  за эти безбожные мерзости я не наказал ее. В конце концов, когда ее бесчинства перешли все границы, ей пришлось, после личного вмешательства императора, покинуть его империю. «Склонности, – сказал он мне, –  твоей  супруги вполне понятны и максимально похвальны, но ты ведь знаешь, Хельмутик, этот сброд не помнящих родства безбожников и социалистов мог бы вконец обнаглеть и учинить скандал, а их у нас и без этого довольно... знаешь, пускай мадам на время отплывет в Камерун! Я дам ей личную рекомендацию для губернатора, чтобы он предоставил ей черный товар для пыток и других развлечений сколько ей захочется!»...

Однако негры не раздражали ее – она считала их полуобезьянами, а животных эта извращенная женщина никогда не обижала; наоборот, нередко случалось, что увидев человека, мучающего животное, она без церемоний  стреляла в  него.

Вернувшись через полгода из Африки, она привезла с собой хорошие подарочки: льва, тигра, черного леопарда и ягуара; это были прекрасные, огромные экземпляры. Самую большую часть парка,  площадью по крайней мере в квадратный километр, она отвела под зверинец. Кормила она их, чтобы  предоставить им удовольствие от охоты, живыми овцами, козами, лошадьми, быками, даже бегемотов и носорогов для них купила. Иногда это бывало неплохое зрелище. Теперь она все дни проводила в их замечательном обществе, всегда безоружная, обыкновенно совершенно голая. Даже невозможно представить себе, как все они ее любили. Еще издали заметив ее приближение, они подлетали к решетке и ревели так, что все окна в замке дребезжали. А когда она входила к ним – что это были за невероятные, уморительные  прыжки вокруг нее и над ней! Глядя на это со стороны, я хоть и дрожал, но иногда готов был лопнуть со смеху. Они обнимали ее, ложились перед ней на спину как собаки, лобызали и лизали ее и тут же, от радости ревя и смеясь одновременно, дрались между собой и вообще вели себя  так безумно, будто действительно были наделены разумом. А она ничуть не отставала от них в безумствах. Ползала на четвереньках, старалась, бедняжка, подражать их реву и прыжкам, дралась с ними, садилась им на спину, чтобы покататься, лазила перед ними по деревьям и прыгала вниз, а они ловили ее  своими лапами – я удивляюсь, что ее ребра уцелели; она целовала их в морды, вылизывала им... я даже не скажу что; в порыве мазохизма позволяла им облизывать все тело колючими языками, пока не оказывалась вся  в крови. И, кроме того, – – – она надеялась, что сможет иметь от них потомство, что, повинуясь ее капризу, природа покорится и сделает исключение  из своих законов. А какие беседы она с ними вела! Такие же нежные, как мать со своим младенцем. Читала им многочасовые лекции о философии, о Боге, о понятии  Я... А они все это время даже не двигались с места, глядели на нее горящими, как в аду, глазами, – ни один профессор философии не пожелал бы более благодарной аудитории. Но чаще всего она пела им грустные песни, – и плакала, стыдясь этого, закрывая и осушая лицо гривой льва и бакенбардами тигра.

Ибо она изменилась! Исчезла ее дикость, и, кроме проказ с этими бестиями, она не совершала более экстравагантных поступков. Постоянно пребывая в судорожной задумчивости, она только выводила свои каракули  и скверно играла на рояле. Целыми днями она бегала  исступленно туда-сюда по залам замка и ночи напролет выла, как будто ее кто-то душил. И становилась все более грустной, поникшей, выглядела все хуже и хуже. Опять бледнела и худела... «Неужто она вновь превратится в мертвую куклу! –  ликовал я в душе. – Тогда она снова будет моею! О, дай боже, чтобы  она опять тронулась рассудком!» – ибо тайное желание отведать ее плоти охватывало меня все больше, – а как же иначе? Разве по закону у меня не было на это права? Разве она мне не принадлежала? Для чего у нас законы, церковные таинства и обеты? Я приходил в бешенство от мысли, что не смею дотронуться до своего бесспорного имущества; кого бы не возмутило, если бы ему не позволили войти в квартиру, которую он честно купил и оплатил? Такая нищенка! Но – горе мне! Она по существу владеет всем, что принадлежит мне, а я – ничем! К чему мне мои несметные богатства, когда достаточно одного ее смертоносного взгляда, и все будет принадлежать ей?..

Она опять перестала разговаривать, почти не ела. Часами играла с револьвером. «О, что  делать со всей этой жизнью? – Однажды я даже слышал при этом ее стоны. – Ужасная тьма, тьма всюду...  И есть где-нибудь свет?.. Ах, нету его! Ведь тьма – это свет, а свет – это тьма. А всюду только пропасть безумия... О,  ты, моя Душа,  Боже,  говорят люди, помоги мне! – Но как можешь помочь мне ты, вся истерзанная?.. Но –  разве у меня нет Воли?.. Но она еще более безвольна и истерзана, чем все мои звериные инстинкты... Она сама не своя, кусок тряпки!.. О, зачем, зачем?.. Ах, теперь я  знаю! Потому что я  женщина, всего лишь женщина!..»

Вот так она тогда бредила и увядала, увядала... «Теперь   настало время!» – решил я, в конце концов, и однажды, в порыве геройства, обвил руками ее шею. И тут же лишился двух своих последних передних зубов. А она продолжала увядать с каждым днем.

Ладислав Клима, «Страдания князя Штерненгоха»

Перевод Н. Лаштовичковой