Людмила Петрушевская «Номер Один, или в садах других возможностей»

«Они самые древние люди на земле, которые пережили много обледенений и приспособились именно к ним. Ледниковый период – как прошлое, так и будущее всего человечества. Каждые сорок-шестьдесят тысяч лет обледенение. Апокалипсис это не огонь, а лед. Лук, то есть видишь ли, энтти не боятся вечного льда. Поэтому их надо сохранять. Они одни переживут и продолжат жизнь на земле. Они могут существовать в белом безмолвии, без источников энергии, тюлений жир горит в жилище из шкур. Немыслимый запах стойбища…»  

Грубо и невежественно завязку сюжета этой книги можно выразить следующим образом: Двое ученых отправляются в тайгу, чтобы копаться во внутренностях общественного, мифического и духовного строя народа энтти. В результате спаивают главного мамота (читай «шамана») и получают песенный «ключ», благодаря которому находят главное святилище энтти – храм с вратами в Нижний Мир. И всё бы хорошо, но здесь-то и начинаются сложности. Один из участников экспедиции пропадает.

«…мне показали Юру. Он трясся, ныл, я думал, посталкогольный синдром, но дело обстояло хуже. Он молчал в ответ на все мои вопросы. Что-то бормотал неразборчиво. Вдруг сказал по-энттски, что его ест песец. Всё время держался за горло»

С одной стороны, роман тенденциозен. Тематика тайги, сибирских шаманов, северных народов и прочей экзотики  - всё это попахивает Пелевиным, Стоговым и Липскеровым.

Нас снова погружают в реальность, разделенную на Верхний, Средний и Нижний миры. При этом, само погружение выступает лишь фоном для основного действия – этакого телевизионного мистического триллера.

С другой стороны, такой антураж логично обусловлен и понятен – современная русская литература постмодерного пошива тянется к метафизике, ищет Миф, некую нить в инфернальные миры.

Становится ли от этого веселее читателю? Не является ли такая форма демонстрации метафизики вторичной? Сколько можно повторять некогда успешную формулу?

Впрочем, «Номер Один…» это и литература контраста, где возвышенные рассуждения о спасении древнего народа переплетаются с брутальным изнасилованием, болтающимися трупами, матерщиной и пьяным угаром отупевших бомжей. Пьяный секс в поезде, срывающиеся на читателя сумбурные потоки рассуждений главного героя и вход в мир мертвых сплавлены в какую-то уродливую стальную корягу.

И здесь, казалось бы, можно ставить жирную точку с пометкой «ПЛОХО», но… речь идет о Людмиле Петрушевской. Эта безумная женщина не стала бы затевать игры, если бы у неё не был уготован коронный литературный прием.  На том месте, где читатель готов отложить книгу, посчитав её банальным мистико-детективным чтивом, Петрушевская аккуратно вскрывает черепную коробку и эффектно погружает в читательские мозги миксер. В итоге, мозги заплетаются в косы, а их соки стекают благостным читательским драйвом. Поток брутала, психологический прессинг, авторское изнасилование основ читательского мироздания – во всём этом есть некая эстетика и кайф. На любителя. Но если этим по-настоящему проняться, то после прочтения внутри непременно останется какой-то черный сундучок с секретами.  На их разгадывание могут уйти ещё долгие ночи интеллектуальной работы. А затем «появится трехсотлетний человек-щука в нашем мире, где повсюду горят алтари – огни компьютерных игр…»

«Тут из-за угла, из ворот, видимо, вышли трое чучун, они вели артистку на небольшую поляну с пнем посредине, как плаха. Прямо ко мне. Это была как раз их главная актриса, Варька, пятидесяти трех дет. Она шла совершенно без одежды. Как в концлагере <…> Её изнасиловали при мне. С живой содрали кожу. Голову отрубили. Подставляли под струю ладони, пили кровь. Такая казнь»